— Он не мог не заметить, что вы часто уезжаете по средам? — спросила я. — Сегодня четверг. Не собьет ли его это?

— Нет, — покачал головой Лев. — Я специально за последние две недели изменил график. Уезжал в разные дни. Вторник, пятница, воскресенье. Я хотел, чтобы он привык к мысли, что я могу уехать когда угодно. Сегодняшний отъезд не должен выглядеть подозрительным.

— Вы все продумали, — заметил Воронов с ноткой уважения.

— Я же говорил: я хочу, чтобы его поймали. — Лев посмотрел ему прямо в глаза. — Я не прощу ему роз. Я не прощу ему использования моего сына. И я не прощу ему того, что он стоит у моих окон и смотрит на мою жену. Даже если он считает меня своим братом.

В этот момент Саша, который до того что-то шепотом обсуждал с матерью, повернулся к нам и спросил с самым невинным видом:

— А когда мы его поймаем, ему дадут пожизненное? Или отправят в психушку? Я читал, что социопатов часто отправляют в психушку. А потом они сбегают. Может, лучше сразу электрический стул?

Воронов закашлялся. Я прикрыла глаза. Лев усмехнулся.

— Саша, — сказала Тая, мягко кладя руку на плечо сына, — это решит суд. А сейчас давай еще раз повторим твою роль.

— Ладно. — Мальчик вздохнул и снова встал в позицию. — Диван — баррикада. Ты передо мной. Я кричу: «Мама! Кто это?! Помогите!» И... мам, а можно я все-таки добавлю «Вы пожалеете, когда мой папа вернется»?

— Можно, — кивнула Тая.

— Отлично! И еще «Вам конец, уроды!». Нет, это не мат, это выражение эмоций. Для достоверности.

— «Уроды» можно, — сдалась я. — Но не больше одного раза.

— Договорились! — Саша просиял и повернулся к воображаемым грабителям. — Так, начинаем репетицию! Мама, свет! Занавес! Мотор!

Воронов тихо подошел ко мне и прошептал на ухо:

— Знаешь, Тань, у меня два чувства. Первое: мы гении, и этот план сработает. Второе: я боюсь этого ребенка.

— Ты не один такой, — прошептала я в ответ.

Репетиция началась. Саша кричал так, что у меня заложило уши. Тая, стоя перед ним, изображала мать, защищающую дитя, — и, надо признать, делала это пугающе убедительно. Лев смотрел на них с гордостью собственника и одновременно с какой-то странной, почти неуловимой тревогой — как волк, который знает, что стая в опасности, но вынужден довериться чужакам.

Завтра. Вернее, сегодня ночью. Спектакль для одного зрителя. И этот зритель должен прийти.

Потому что если он не придет — мы проиграли.

Фургон стоял в сотне метров от дома Полянских, укрытый в тени старых елей на обочине грунтовой дороги, ведущей к лесу. Снаружи он выглядел как обычный хозяйственный микроавтобус — белый, потрепанный, с наклейкой «Доставка стройматериалов» на боку. Внутри же это был настоящий мобильный штаб: четыре монитора, транслирующие картинку с тридцати пяти камер, рация, настроенная на закрытую частоту, два стула, термос с кофе и мы с Вороновым.

За окнами фургона декабрьская ночь была черной и непроглядной. Ни луны, ни звезд — только голые ветки деревьев, которые скрипели на ветру, как старые половицы в заброшенном доме. Где-то вдалеке, у шлагбаума, дежурила еще одна машина — на случай, если убийца решит подъехать на автомобиле, а не идти через лес. Группа захвата рассредоточилась по периметру — восемь человек в полной экипировке, с приборами ночного видения, с оружием, готовые к любой неожиданности.

На мониторах дом Полянских выглядел мирно и почти идиллически. Свет горел в гостиной и в спальне на втором этаже. В детской было темно — Саша, по сценарию, уже должен был «спать». Тая, согласно плану, сидела в гостиной с книгой, изображая беззащитную женщину, которая не ждет беды.

Лев уехал ровно в восемнадцать ноль-ноль — демонстративно, с шумом, попрощавшись с женой и сыном на крыльце так, чтобы это видели все камеры и все возможные наблюдатели из леса. Сейчас он сидел в ресторане в городе, за столиком, который был забронирован заранее, и пил кофе. Камеры ресторана фиксировали его присутствие. Алиби.

— Внимание, группа один, — раздался в рации голос Воронова. — Докладывайте обстановку.

— Чисто, — отозвался старший группы захвата. — Периметр осмотрен. Лес молчит. Движения нет.

— Продолжайте наблюдение. Скоро начнем.

Воронов отключил рацию и отхлебнул кофе из термоса. Его лицо в свете мониторов было сосредоточенным, напряженным — я видела, как ходят желваки на скулах.

— Волнуешься? — спросила я.

— Нет. Жду. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — А ты?

— Тоже жду. И надеюсь, что Саша не переиграет.

— Переиграет — не переиграет. Он талантливый паршивец. Главное, чтобы он не забыл, что это спектакль, и не начал реально бить наших оперативников.

Я улыбнулась, но улыбка вышла нервной. Мы сидели в фургоне уже третий час, и с каждой минутой ожидания напряжение нарастало, как вода в переполненном резервуаре.

— Пора, — сказал наконец Воронов, глядя на часы. — Двадцать три ноль-ноль. Самое время для визита. Группа два, начинайте.

На мониторах мы увидели, как к дому Полянских со стороны леса, минуя камеры (специально оставленный коридор, который мы вычислили по архивам), движутся две темные фигуры. Наши оперативники в штатском, одетые в черное, с лыжными масками на лицах. Никакого оружия, кроме муляжей ножей. Никаких резких движений — только медленное, угрожающее приближение.

Они подошли к задней двери. Сработала сигнализация — мы специально настроили ее так, чтобы она не подавала звук наружу, но внутри дома замигал свет. Тая, сидевшая в гостиной, вздрогнула и повернулась к двери. Я видела ее лицо на мониторе — она играла превосходно. Страх, смешанный с решимостью. Мать, готовая защищать детеныша.

Дверь с грохотом распахнулась. Оперативники ввалились в дом, переворачивая стул в прихожей, создавая шум. Тая вскочила.

И тут закричал Саша.

Я думала, что готова к этому. Я ошибалась.

Крик, который раздался из детской, был таким пронзительным, таким животным, таким полным ужаса, что я на секунду сама забыла, что это игра. Это был не просто крик — это был вопль ребенка, чей мир рушится. В нем были ноты, которые невозможно сыграть, — их можно только родить из настоящего страха.

— МАМА! КТО ЭТО?! ПОМОГИТЕ! МАМА! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! ОТПУСТИТЕ МОЮ МАМУ!

— Господи, — прошептал Воронов. — Он же говорил, что будет орать. Но я не думал, что так.

— Это талант, — выдохнула я. — Настоящий талант. Если он не станет криминалистом, ему прямая дорога в театральный.

Тая, следуя сценарию, бросилась в детскую. Оперативники — за ней. На мониторах мы видели, как она встала перед сыном, раскинув руки, закрывая его собой. Саша, выглядывая из-за ее спины, орал так, что у меня в фургоне закладывало уши — хотя мы сидели в сотне метров от дома и слушали через динамики.

— ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ! КОГДА МОЙ ПАПА ВЕРНЕТСЯ, ВАМ КОНЕЦ! УРОДЫ! ОТПУСТИТЕ МОЮ МАМУ!

— «Уроды», — машинально отметила я. — Один раз. Как договаривались. Он сдержал слово.

— Он сдержал слово, — эхом отозвался Воронов, не отрывая глаз от монитора.

Оперативники, следуя сценарию, сделали вид, что отбрасывают Таю в сторону (без физического контакта, просто угрожающий жест), и двинулись к Саше. Мальчик рванулся вперед, замахнулся, якобы пытаясь ударить, — и тут же «промахнулся», отшатнувшись назад. Его крик достиг нового уровня громкости.

— ПОМОГИТЕ! ПОЛИЦИЯ! КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

И вот тут Воронов, не отрывая взгляда от экрана, вдруг произнес фразу, которая заставила меня сначала замереть, а потом рассмеяться в голос — нервно, почти истерически:

— Слушай, Тань, а мы соседей-то предупредили? Или у нас сейчас весь район будет полицию вызывать?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Вот черт.

— Что?! — Он резко повернулся ко мне. — Ты не предупредила?!

— Я думала, ты предупредишь!