Кейб уже у конюшен, стоит, прислонившись к столбу, с кофе в руке. Увидев меня, он ухмыляется.

— Доброе утро, звезда, — протягивает он нараспев. — Немного припозднился сегодня, да?

Семь утра. После такой ночи, по-моему, чертовски неплохо.

— Ага. Еще есть? — спрашиваю я, кивая на его кофе.

Он идет к двери, ведущей в кабинет Мэтти, и возвращается с пластиковым стаканчиком. Над ним поднимается пар.

— Держи, — говорит он, протягивая мне горячий кофе. — Черт, чувак. Вид у тебя паршивый.

— Спасибо, — бурчу я. — На тебя тоже не налюбуешься.

— Угу. Теперь знаешь, каково это — утро после ночи с сестрами Шторм.

— Ад? — спрашиваю я, проводя рукой по затылку.

— Именно. Ладно, пошли. Пора за дело. Чарли с нас шкуры спустит, если мы сегодня не закончим работу вовремя.

— Дай грабли.

Он усмехается и протягивает мне рукоять.

— Похоже, ты тоже скачешь по ее команде.

Да он, блядь, понятия не имеет.

Я принимаюсь за стойла и благодарен за это отвлечение. Ровный скрежет сена и запах лошадей успокаивают лучше любого душа. И все равно мысли снова и снова возвращаются назад.

К прошлой ночи.

И к этому утру.

К тому, как она сказала, что это ничего не значит. Будто предупреждала. Будто боялась, что после одной ночи внутри нее я влюблюсь или еще какую-нибудь херню выкину.

Будто я девственник-школьник, а не мужчина, в чьей постели перебывало немало женщин. Черт, даже слишком много, если спросить моих менеджеров. Но ни одна из них не оставляла меня в таком состоянии — выбитым из равновесия, наполовину злым и наполовину готовым снова затащить ее в постель, просто чтобы доказать свою правоту.

Чарли Шторм другая, и я сам толком не могу объяснить, почему.

Я велю себе отпустить это. Она просто очередная женщина, которая приняла плохое решение после лишней выпивки.

Прекрасно. Теперь я сам себя оскорбляю.

Но каждый раз, когда закрываю глаза, снова чувствую ее: ее дыхание у себя на шее, то, как идеально она подходила мне, и как выкрикивала мое имя, когда кончала.

Вот в этом и проблема.

Потому что я хочу снова услышать, как она его кричит.

К полудню мы с Кейбом уже заканчиваем стойла, выпускаем лошадей и начинаем таскать корм. Пот стекает по спине. Я останавливаюсь у ворот, опираюсь на перекладину и смотрю в сторону главного дома.

Отсюда едва можно различить фигуры на крыльце: Чарли, Шелби и, кажется, Имма Джин расставляют цветы на самодельных столах. Смех доносится по ветру — легкий и непринужденный.

Ее взгляд скользит туда, где стою я, и на мгновение мы встречаемся глазами. Потом она снова поворачивается к Имме Джин. А я могу думать только о том взгляде прошлой ночью. О том, который говорил, что она хочет меня так же сильно, как я ее. И о том, как быстро она похоронила это с рассветом.

Кейб подходит ко мне и тихо присвистывает.

— Будешь смотреть на нее так и дальше, она заметит.

— Кто сказал, что я смотрю?

Он ухмыляется.

— Ты все утро пялишься на дом, звезда.

Я бросаю на него мрачный взгляд.

— Давай работать.

Он смеется и идет к сараю с кормом.

Я остаюсь на месте, положив руки на перекладину ограды, а ветер доносит до меня слабый звук голоса Чарли.

— Выбили из себя, значит, — бормочу я.

Я качаю головой и ухмыляюсь сам себе.

— Даже близко нет.

Остаток дня проходит в тумане дел и подготовки к вечеринке Мэтти. Я помогаю Кейбу развесить фонари у загона, таскаю тюки сена для сидячих мест и складываю огромную кучу из сухих веток и рубленых дров для вечернего костра. Потом натягиваю несколько растяжек для Эвелин.

К позднему вечеру ранчо гудит от суеты: музыка, смех, звон посуды из кухни.

Но даже посреди всего этого мне чертовски трудно сосредоточиться.

Каждый раз, когда я замечаю ее краем глаза, меня тянет к ней. Как силой притяжения.

И я понимаю кое-что, в чем, наверное, не стоит признаваться даже самому себе.

За мной бегало немало женщин. И за многими бегал я. Но Чарли Шторм? Она первая, ради кого мне хочется постараться.

Даже если она клянется, что не хочет, чтобы ее поймали.

Я заканчиваю помогать Эвелин и возвращаюсь в свой домик, чтобы привести себя в порядок к вечернему веселью. Огни главного дома светятся вдалеке.

Я останавливаюсь на крыльце, опираюсь на перила, смотрю на тропинку, по которой она уходила этим утром, и качаю головой.

А потом иду собираться, чтобы снова встретиться с ней лицом к лицу.

И, черт, я не могу дождаться.



Ранчо гудит, будто кадр из клипа в стиле кантри.

На опоясывающей дом веранде висят гирлянды. Они обвивают перила и тянутся вдоль столбов изгороди у загонов. Огоньки мерцают в мягкой оранжевой дымке заката и поблескивают на стеклянных банках с полевыми цветами, которые мы с Шелби вчера купили в городе.

Бабушка Эвелин и Имма Джин готовят с самого рассвета. Их смех льется из кухонных окон вместе с запахом кукурузного хлеба и яблочного пирога. Папа и дед весь день дежурят у коптильни. Их голоса звучат низко и довольно каждый раз, когда кто-то из них открывает крышку, чтобы проверить ребрышки или перевернуть жирного поросенка, который жарится с середины утра.

Все ранчо пахнет раем — дымом, сахаром и пряностями, смешанными в воздухе с едва уловимой сладостью скошенной травы.

Каждый помогает и делает свою часть без жалоб. Даже Брайс. И хотя перед тем, как сбежать от него ранним утром, я почти приказала ему работать с Кейбом, он вовсе не обязан помогать готовить ранчо к сегодняшнему празднику.

Вообще-то он здесь гость. И платит немалые деньги за эту привилегию. А я заставляю его разгребать дерьмо и таскать тюки сена, будто он наемный работник. Признаю, поначалу я давала ему работу, чтобы сбить с него спесь. Не из злости, а потому что это был единственный способ вытащить его из собственной головы и убрать с дороги. Так у меня появлялся хоть какой-то шанс подготовить его к отъезду с ранчо и к тому, чтобы снова сесть в седло.

Но помощь в организации вечеринки? Это уже не входит в его обязательства перед нами. Передо мной.

Но правда в том, что мне нравится, что он здесь. Мне нравится видеть его за нашим столом. Я каждый день жду наших словесных стычек. Это бодрит, как глоток свежего воздуха, потому что жизнь на ранчо порой кажется довольно однообразной.

Клянусь, я чувствую на себе его взгляд, даже когда он на другом конце двора помогает Кейбу устраивать место для костра. Может, мне это только кажется. А может, все потому, что я до сих пор чувствую его внутри при каждом сегодняшнем движении. Я давно не была с мужчиной. Я не уехала в колледж, как Шелби и Харли, а в Уайлдхейвене выбор невелик. Моего опыта мало, и меня никогда еще так не поглощал кто-то настолько грубый и голодный. Это опьяняло. И до чертиков пугало. Поэтому, когда я проснулась в его руках, я убралась оттуда как можно быстрее.

Господи, я не могу думать об этом без того, чтобы пульс не сбился.

Весь день я делаю вид, будто ничего не случилось. Делаю вид, что он просто еще один работник на ранчо. Но каждый раз, когда он смотрит на меня, кажется, будто он знает, что со мной творит. Будто видит меня насквозь.

Я затягиваю последний узел на ленте, обмотанной вокруг украшения в центре стола, и отступаю назад, чтобы полюбоваться рядами складных столов, которые мы расставили утром. Каждый накрыт бледно-голубой скатертью, той самой, что трепещет на ветру. Вдоль середины из стеклянных банок высыпаются полевые цветы — подсолнухи, астры, ромашки. Яркие и непохожие друг на друга, простые — именно такие, какие понравились бы Мэтти.

Почти все готово, и гости начинают понемногу прибывать: соседи, работники ранчо и друзья семьи. Я замечаю Марсию Гэллоуэй, мать Кейсона. Она идет от гравийной подъездной дорожки в струящемся платье с цветочным узором и широко улыбается. В одной руке у нее подарочный пакет, в другой — форма с чем-то съедобным. С ней Холланд Ладлоу и его жена Присцилла. Им принадлежит «Айронхорс», ранчо, которым управляет Кейсон, и он считает их своей семьей.