Он кивает, и я замечаю перемену. Решимость.

Я отступаю назад и указываю на коня.

— Иди подбери седло поудобнее. Давай оседлаем его, и ты сядешь в седло.

Брайс искренне улыбается. Затем ставит кружку на столбик и направляется к конюшне.

Впервые с его приезда мне кажется, что мы больше не воюем.

Еще не союзники. Но, возможно, уже где-то на полпути.

Полуденное солнце освещает изгородь манежа как надо, заливая нас ярким нимбом света. Брайс сидит в седле, держа поводья в руках.

Он оседлал Полуночный Шторм — того самого коня, с которым я заставляла его работать с самого первого дня, нового жеребца Кейсона. Я подумала, что смогу убить двух зайцев одним выстрелом: тренировать обоих одновременно.

Я стою в стороне и молча наблюдаю. Отмечаю, как он двигается, как управляет животным. И, видит бог, это похоже на попытку укротить лесной пожар. Полуночь — настоящий зверь: лоснящаяся черная шерсть блестит, мускулы перекатываются под седлом, ноздри раздуты, а глаза дико косят. Он не злой, не то чтобы, но в нем есть то высокомерие молодого жеребца, которое говорит, что он не любит, когда ему указывают, что делать, — ничуть не меньше, чем ковбой у него на спине.

Брайс не борется с ним. Он двигается вместе с ним.

Это совсем не то, чего я ожидала от самоуверенного наездника, который заявился сюда семь дней назад с кучей претензий и спесью размером с Вайоминг, из-за чего мне сразу же захотелось запихнуть его обратно в грузовик. Он проверял меня на прочность с первой секунды нашей встречи, пытался прогнуть под себя, как и всех остальных в своей жизни. Но сегодня утром я увидела в загоне другого ковбоя. Того, кто готов пытаться. А это все, что мне нужно. Готовность.

Теперь я наконец могу оценить его упрямую задницу, понять, на каком он на самом деле уровне, и начать с чего-то реального. Честно говоря, по первому впечатлению я думала, что он продержится на Полуночи минут десять, а потом полетит в грязь.

Вместо этого я стою, прислонившись к изгороди, и наблюдаю за человеком, который полностью контролирует ситуацию.

Полуночь делает шаг в сторону, вскидывая голову и проверяя поводья. Брайс не дергает, не выкрикивает команды. Он просто переносит вес, легко сидит в седле, руки спокойны, а голос звучит так тихо, что я не могу разобрать слов. Что бы он ни говорил, это помогает: жеребец разворачивается, фыркает и наконец переходит на галоп. От этого зрелища у меня внутри все замирает.

Вот только сердце у меня колотится вовсе не из-за лошади.

От Брайса исходит та первобытная, мужественная ковбойская энергетика, которую невозможно подделать. Он высокий, широкоплечий. Его татуированная рука ловит свет, когда он натягивает поводья. Чернила, которые поднимаются по бицепсу и исчезают под рукавом, красиво контрастируют с бронзовой кожей. Темные волнистые волосы придают ему дикий, суровый вид — из тех, что говорят, что за свои двадцать восемь лет он повидал немало дерьма и стал только сильнее. Короткая бородка обрамляет губы, которые сулят одни неприятности, — пухлые, способные заставить женщину дрожать от желания. И наверняка заставляли уже не раз. Бледный шрам пересекает левую бровь, возможно, сувенир после неудачного родео. Это лишь добавляет характера его и без того невероятно красивому лицу.

Из-за наклона шляпы глаз не видно, но я знаю, что они штормового сине-серого оттенка, и чувствую их пристальный взгляд, когда он сосредотачивается. В нем чувствуются чистая решимость и характер, и все это обтянуто джинсами и выцветшей серой футболкой, которая сидит на нем как влитая.

Черт.

У него мощная, широкая грудь, раскачанная годами удерживания девятисот килограммов разъяренных мышц, и футболка слегка натягивается, когда он двигается. Пот темными пятнами проступает на хлопке у ворота и на спине.

Я тяжело сглатываю, стараясь не пялиться на него как восторженная девчонка, впервые увидевшая настоящего ковбоя.

Конечно, он привлекательный мужчина. Но он еще и клиент.

Проблемный, требовательный и высокомерный клиент. И как только я позволю личной симпатии помешать работе, мне конец.

— Хватит на него глазеть, Чарли, — бормочу я себе под нос, заставляя себя скрестить руки на груди. — Он твой ученик, и ничего больше.

Конечно, именно в этот момент Брайс бросает взгляд в мою сторону.

Эта ухмылка — эта чертова, невыносимая ухмылка — кривит уголок его рта.

— Ты там за меня болеешь, Чак?

Я выпрямляю спину.

— Вовсе нет. Просто разговариваю сама с собой и подмечаю, над чем тебе нужно поработать. И перестань меня так называть.

Он усмехается.

— Ты ни на шаг не уступишь, да, женщина? Я уверен, что со всем разобрался.

— Отлично. Тогда ты готов к следующему шагу.

Его брови приподнимаются под тенью шляпы.

— Да неужели? И к какому же?

Я подхожу к задним воротам манежа, ведущим на пастбище, и распахиваю их.

— Дай ему волю.

Полуночь прижимает уши, будто только и ждал этих слов. По лицу Брайса видно, что он тоже. Он перехватывает поводья и сжимает бока коня ногами. Лошадь срывается с места, устремляясь вперед. Брайс собран и уверен в себе. Они двигаются синхронно, словно оба до смерти хотели оказаться на свободе.

Я сдерживаю улыбку, делая вид, что оцениваю его посадку и технику, но на самом деле пытаюсь не думать о том, каково это — когда все его внимание направлено на тебя.

Профессионализм, Чарли, снова напоминаю я себе. Веди. Себя. Профессионально.

Они скрываются за холмом, и я закрываю ворота. Оставляю их наедине с дорогой, а сама иду седлать Душечку к приезду Перл.

Мой вечерний ученик как раз уезжает с отцом, когда Брайс и Полуночный Шторм наконец возвращаются к конюшне.

Полуночь замедляет шаг и останавливается, а Брайс перекидывает ногу и легко опускается на землю, похлопывая коня по шее большой, но на удивление мягкой ладонью.

— У тебя хорошие руки, — признаю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Он оглядывается через плечо, и я чувствую, как к шее приливает жар, когда наши взгляды встречаются.

Не верится, что я ляпнула это вслух.

Он ухмыляется, затем снова поворачивается к жеребцу.

— Хороший мальчик. Ну и забег мы устроили, — говорит он слегка охрипшим голосом.

— Это точно, — соглашаюсь я, подходя ближе. — И довольно долгий.

Он улыбается, и его зубы белеют на фоне черной бороды.

— Похоже, нам обоим нужно было немного свободы.

— Похоже на то.

Мы стоим так на мгновение дольше, чем следовало бы. Полуночь шумно вздыхает, помахивая хвостом, и я использую это как предлог, чтобы пройти мимо Брайса и ослабить подпругу. Его присутствие обрушивается на меня как волна: запах пота, кожи и пряного парфюма.

— Тебе удалось отвертеться от помощи мне сегодня днем, но даже не думай, что пропустишь вечернюю уборку.

— И в мыслях не было, — отвечает он, перехватывая поводья Полуночи и уводя его внутрь, чтобы почистить щеткой.

— Ты отлично справился, — кричу я ему вслед, стараясь, чтобы это прозвучало буднично. — С ним непросто, но ты сработал чисто.

Он кивает.

— Видишь, я умею быть паинькой, — говорит он, глядя на меня, а не на лошадь. — А ты ведь приняла меня за самовлюбленного ковбоя, который не умеет слушать.

— Ты и есть самовлюбленный ковбой, который не умеет слушать.

Уголок его рта снова ползет вверх, на этот раз медленнее, будто он получает кайф от этой словесной перепалки.

— Сама все решила, и тебя не переубедить, да?

Я лишь жму плечами.

— И кто из нас после этого упрямый? — спрашивает он с огоньком в глазах, разворачивается и скрывается в конюшне.

— Вот что я получила за то, что потешила твое самолюбие! — кричу я ему вслед.

Его чистый, глубокий смех доносится из открытой двери, и от этого звука по спине пробегает дрожь, которая мне совсем не нравится.

— Можешь тешить все что угодно и когда угодно, дорогуша.

То, как он это лениво, уверенно говорит, вызывает у меня желание сбить шляпу с его головы.