— Ладно, цепляй его на корду. Хочу, чтобы ты пустил его рысью на пару кругов. Посмотрим, как ты с ним управишься, когда он прибавит ходу.

Я отпускаю поводья и пристегиваю нейлоновый канат к уздечке. Перехватываю петлю и резко взмахиваю кистью.

— Стой! — прикрикивает она за долю секунды до того, как я успеваю натянуть веревку.

— Никогда не наматывай корду на запястье, — чеканит она. — Если конь понесет, он тебе на хрен руку оторвет.

Я опускаю взгляд и вижу, что и правда уже несколько раз плотно обернул веревку вокруг правого запястья.

Блять, я даже сам не заметил, как это сделал.

Я поспешно разматываю ее.

— Черт, привычка, — оправдываюсь я, глядя на нее.

Она кивает.

— Вот именно. От таких вещей мы и должны тебя отучить. Наездники на лошадях не наматывают веревку на руку ради мертвой хватки. Они держат повод или канат одной рукой. Почему наездники на быках обматывают руку веревкой? — Она выжидающе смотрит на меня.

— Чтобы удержаться на этой хреновине как можно дольше, — отвечаю я на этот, как мне кажется, глупый вопрос.

— Верно. Но те, кто ездит на лошадях, не уповают на одну лишь силу и слепую волю. Они держат повод так, чтобы следовать за движениями коня и сохранять баланс в седле.

Я ничего не отвечаю. Вместо этого я снова переключаюсь на животное. Цыкаю сквозь зубы и встряхиваю корду.

Конь колеблется, но затем переходит на рысь, мерно покачивая головой. Выходит не то чтобы грациозно. Он слишком сужает круг, и мне приходится быстро отступать приставными шагами, чтобы он меня не зацепил.

— Расслабь плечи, — командует она. — Не позволяй ему теснить тебя.

— Я пытаюсь! — огрызаюсь я.

— Брайс, он все считывает. Если ты зажат, то и он зажат. Если ты психуешь, он будет трепать тебе нервы.

— Да не он мне тут нервы треплет, — отрезаю я.

— Ковбой, тебе нужно научиться держать свои эмоции при себе, — ровно произносит она.

От этих слов я замираю. Конь ведет ухом в мою сторону и немного замедляет ход.

— Уже лучше, — тихо и мягко говорит Чарли, причем с такой интонацией, будто обращается к коню, а не ко мне. — А теперь меняй направление.

Я тяжело выдыхаю и плавно натягиваю корду, делая шаг к его крупу. Жеребец замедляется, разворачивается на месте и покорно идет в другую сторону. Я снова кошусь на нее. Теперь она едва заметно улыбается, и меня сука бесит, что я чувствую глупую гордость за себя.

Что за херня вообще?

Через пару минут пот уже градом катится по спине, шляпа липнет ко лбу, и с меня хватит. Я останавливаю коня, сматываю веревку и провожу ладонью по лицу.

— Может, на сегодня завяжем? — спрашиваю я, глядя на Чарли. — День был долгий, и я в упор не понимаю, какое отношение эта долбаная ходьба кругами имеет к объездке лошадей.

Чарли скрещивает руки на груди и упрямо выгибает бровь.

— Работа на земле помогает улучшить отзывчивость лошади на команды, ее баланс и концентрацию.

— Да ладно, мы не в детском саду, — огрызаюсь я. — Но ко мне-то это какое отношение имеет? Я не собираюсь учить коня скакать вокруг бочек. Я приехал тренироваться для седла. Ну, знаешь, чтобы меня не скинули за эти чертовы восемь секунд.

Ее губы расплываются в этой дурацкой издевательской усмешке.

— Потому что, ковбой, тебе самому нужно научиться этим трем вещам — отзывчивости, балансу и концентрации.

Я тупо моргаю, глядя на нее.

— Что, прости?

— Что слышал.

В груди у меня моментально закипает злость. Я швыряю корду на землю и отворачиваюсь.

— Да ты, блять, издеваешься надо мной. Я приехал сюда не в заклинателя лошадей играть.

— Брайс. — Ее тон оказывается достаточно резким, чтобы я замер на полушаге.

Я наполовину оборачиваюсь, крепко сжав челюсти. Она уже зашла в загон и стремительно сокращает между нами расстояние.

Когда она подходит вплотную, то не задирает голову вверх, как делает большинство девчонок. Она встает прямо передо мной, высоко подняв подбородок, а в глазах у нее полыхает огонь.

— Ты не имеешь права просто так сваливать каждый раз, когда задевают твое гребаное эго.

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют.

— Дело вообще не в этом.

— Да неужели? — бросает она вызов, не отрывая от меня взгляда. — Ты слишком долго торчал на самой вершине. Привык, что все вокруг жопу тебе лижут и ловят каждое твое слово. Но ты больше не на арене для быков, Брайс. Здесь совсем другие правила игры.

— Да знаю я! — рявкаю я, делая шаг к ней.

— Вот и веди себя соответственно.

Ее слова бьют наотмашь. Она не кричит. Не отстраняется. Просто стоит — непоколебимая и спокойная. И почему-то это задевает меня куда сильнее, чем если бы она устроила истерику.

— Ты думаешь, я пытаюсь тебя унизить? — тихо говорит она. — Я пытаюсь тебя перепрошить. Езда на бронках со стороны может казаться похожей на быков, но здесь нужен другой настрой. Совершенно другие навыки. Тебе придется заново учиться чувствовать ритм коня — как он двигается, как реагирует. И начинается это здесь, на земле.

Я лишь усмехаюсь.

— Ты говоришь так, будто я вообще в лошадях не шарю. Да я в седле с тех пор, как ходить научился.

— Но не на профессиональных соревнованиях.

— То есть ты хочешь сказать, что я должен тренироваться как гребаный новичок?

— Именно это я и говорю.

Ее слова повисают в воздухе. Мерин за моей спиной неспокойно переступает с ноги на ногу и фыркает, словно тоже чувствует наше напряжение.

Она снова складывает руки на груди, прищурившись.

— Мы начинаем с самых азов, а это значит — работа на земле. Потом перейдем на объезженных лошадей, чтобы я посмотрела, есть ли у тебя база. А уже после этого начнем разбирать видеозаписи лучших наездников — посмотрим, как они двигаются, как держат баланс, о чем думают во время поездки.

Я издаю резкий смешок.

— Ты шутишь. Смотреть видосики? Это, по-твоему, тренировка?

— Ментальная подготовка важна не меньше физической, — просто отрезает она. — Кому, как не тебе, об этом знать.

Я делаю еще шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в ее личное пространство.

— С моей ментальной концентрацией все в полном порядке.

Ее губы подергиваются.

— Вот и докажи. Ты сам задаешь темп всему этому процессу. Мы можем быстро проскочить эти этапы, если ты покажешь, что у тебя все получается. И тогда, и только тогда, я выпущу на арену настоящего бронка.

На секунду все затихает, слышно только, как жеребец шумно дышит и роет копытом песок. Мы стоим лицом к лицу, дышим одним воздухом, и никто из нас не собирается уступать. Ее взгляд не дрогнет. В нем чувствуется жар — вызов, а может, и что-то еще, — но она не сдает мне ни единого дюйма.

Наконец она прерывает молчание:

— На сегодня хватит.

Я моргаю.

— Чего?

— Что слышал. Отведешь коня обратно в стойло, хорошенько его почистишь и выпустишь в леваду. Потом найдешь Кейба и поможешь ему с вечерней работой по хозяйству.

— Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда.

Я качаю головой.

— Слушай, Чак, извини, но я не батрак на ранчо.

— У нас здесь вкалывают все без исключения, — хладнокровно заявляет она. — Даже зажравшиеся суперзвезды.

Зажравшиеся?

— Вообще-то, если мне не изменяет память, мы с моими менеджерами платим тебе кругленькую сумму за тренировки. Так что я не обязан еще и отрабатывать тут сверху.

Она даже бровью не ведет.

— Ужин в семь. Если хочешь сегодня поесть, советую поторопиться.

С этими словами она разворачивается и направляется к выходу.

Я смотрю ей вслед, сжав зубы. Ее длинные волнистые волосы развеваются на ветру, а бедра так покачиваются при каждом шаге, что не пялиться на нее просто невозможно.

Она открывает щеколду, на секунду замирает и оборачивается через плечо.

— Да, и еще, Брайс?

— Чего тебе? — бурчу я.

— Выше нос, ковбой. Это мы только начали.

И она уходит.

Когда я заканчиваю чистить жеребца, с меня уже семь потов сошло, и весь я покрыт въевшейся грязью. Под лампами конюшни шерсть коня лоснится — черная как полночь.