– Флоренция, уверовав, что сформулировала законы гармонии навсегда, так и не узнала зрелости, в кватроченто, в молодое искусство своё, словно в золотой сон, оглядывалась, зато чинквеченто, – век между двумя кострами, Сованаролы и Джордано Бруно, – воистину стал золотым веком Рима, ибо тогда папы окончательно поняли, что наследовать историческому величию уже недостаточно: католической церкви, прежде всего, должно было послужить новое, им, папам самим обязанное, художественное величие Рима. Конечно, художественные границы между кватроченто и чинквеченто, как во Флоренции, так и в Риме, – размыты, что же собственно стилевых сдвигов касается, то римский ренессанс получил в свой славный, населённый деятельными гениями век время и на вызревание, и на вырождение… в барокко! И разве это было не высокое вырождение? – засмеялся, – даже разгром, учинённый наёмниками, Риму не помешал развиваться, Рим не оглядывался зачарованно, а смело вперёд смотрел, в сеиченто, ренессансные фасады уже предчувствовали барокко, догматически не расчерчивались… – Тирц изменился в лице; он не жаловал возведённый в идеал ренессанс, родившийся и обосновавшийся во Флоренции, где в трёхэтажных рустованных дворцах-крепостях укрывались от междуусобиц меценатствующие злодеи-правители. Тирцем ценились во Флоренции творения Брунеллески – могучий купол из восьми парусов, легчайшие аркады Воспитательного дома и монастырских двориков. Остальное вызывало усмешку – английское кладбище, обнятое каменным обручём, он называл клумбой в вазоне, а уж тягу к мраморной облицовке фасадов… – Правда, там можно вкусно пообедать, – издевался Тирц, – флорентийская кухня, конечно, уступает болонской, но отбивная из телятины размером с блюдо способна скрасить неприятные впечатления от спесивой замкнутости, если же на десерт закажете фисташковое мороженое, сердце растает. Хотите, я дам вам рекомендательное письмо к почтенному Паоло Мальдини, главному хранителю флорентийских древностей и традиций? Вы с ним наши упрямые и безнадёжные поиски ответов на вызовы искусства продолжите, он вас не только кушаньями тосканскими, но и горячим тосканским патриотизмом попотчует, заодно вашему увлечению барокко даст достойную отповедь, хотите? Этот милейший старец – знакомство с ним ещё батюшка мой в незапамятные времена завёл в падуанском университете – ходячая, своенравная и обидчивая, энциклопедия! А какая уютная у Мальдини вилла во Фьезоле, на холме над Флоренцией, в зарослях красных и жёлтых роз! У Ираиды Павлиновны, едва те розы увидела, глаза загорелись, высадила редчайшие, подаренные ей синьором Паоло саженцы у нас в Биаррице, прижились отлично… пурпур и золото. Приезжайте, посмотрите! Идея! Замечательная идея! К нам Василий Павлинович, брат Ираиды, собирается… эскулап, при том непревзойдённый застольный исполнитель препохабных частушек, и Мирон Галесник обещал пожаловать, кружевник-стихоплёт и спорщик, гремучая получится смесь! И вы, Илья Маркович, непременно и вы с Софьей Николаевной приезжайте, непременно. И Анюту я приглашу, она уже с Костей у нас гостила, ей океанские приливы-отливы нравились… дом у нас просторный, всем места хватит. Ялтинская антреприза продлится у Анюты с Софьей Николаевной до конца июля? Вот и славно, в августе все вместе приезжайте, молодого вина дождётесь. Порешили? И не вздумайте потом отпираться, валить на непредвиденные обстоятельства! Но сначала готовьтесь героических, истинно флорентийских историй от Мальдини наслушаться! – по-детски радуясь, потирал ладони, – он вам столько нарасскажет всего – Микеланджело, как и Данте или Леонардо, пришлось покинуть Флоренцию, однако Микеланджело, в отличие от них, покинувших Флоренцию навсегде, в неё навсегда вернулся. Когда он, свершив всё, что ему предначертало Небо, умер глубоким стариком в Риме… не знаете? Когда он умер в Риме, ватага тщеславных флорентийских бандитов, которую спешно снарядил и благословил Козимо 1, гордец-правитель обречённого хиреть цветочного города, выкрала, если поэтично выразиться, ещё не остывший труп; тайными горными тропами, обманывая погоню, знаменитый труп привезли-таки во Флоренцию, захоронили с торопливыми почестями…

– «Страшный суд» меня ошарашил.

– Невообразимый по силе выброс художественности… вершина зрелости, вершина римского чинквеченто! Когда я впервые увидел, невольно подумал, как и многие до меня думали, что это конец искусства.

Шумно захлопала крыльями по воде утка, пробно взлетела, вытянув шею; описала стремительный круг, вернулась. Тирц проследил за её полётом. Вновь по невским просторам затосковал?

– Многовековое болезненное самолюбование сыграло с Флоренцией злую шутку, – с иезуитской улыбочкой уже вздыхал Тирц, – случайно сделавшись на полтора десятилетия столицей объединённой Италии, Флоренция взялась опять возвеличивать то, что в ней было и так великим… будете там, Илья Маркович, посмотрите-ка повнимательней на новюсенький, бело-зелёно-розовый фасад Санта-Марии-дель-Фьёре, посмотрите, – неожиданно губы Тирца дёрнулись, издевательски изогнулись, – умельцам-патриотам удалось великий собор превратить в цветистую голландскую печку.

– Как же Петербург с его изобразительностью?

– Петербург изображает, пересказывая, подробно рассказанную Римом мировую историю. В чём же ценность пересказа, спросите, коли Рим всё нам сполна рассказал уже? А в том, что изобразительный петербургский пересказ сконцентрирован, время на берегах Невы сжалось, тысячелетия уместились в столетия. Рим – это подлинная пространственно-каменная летопись мировой цивилизации, Петербург – её, летописи той, образ.

– Но как не похожи Петербург и Рим!

– Да, принципиально не похожи! Ни по внешнему обличью, ни по внутренней сути, историческим импульсам, их вызвавшим к жизни, но им обоим свойственна небесная исключительность. О, Николай Васильевич безошибочно выбрал не только для себя одного позицию! Из Рима и нам с вами не возбраняется на Петербург глянуть! Если суждено было родиться безумной идее превзойти город городов – Рим, то именно этому притязанию ответил наш пронзительный город, нет другого такого… какой там Рим – замираю я, выходя к Неве. Рим переживал мрачные, серые и золотые века, опустошён и разорён был, долго под святым заоблачным покровительством менялся и сохранялся… его каждому наново надо собирать, разгребать наслоения и собирать, вы сами мне исповедовались, что около двух месяцев потратили на кропотливое собирание, а Петербург воедино водной невской гладью и гранитными берегами собран, угадываясь, он словно весь взором летящим над Невой схватывается, ибо собран из контуров, красок и слов в чудесную пространственную картину, – Тирц опередил Шанского, опередил! Давненько и эти идеи носились в воздухе. – Думаете, жёлтый Росси и синий Растрелли тосковали по солнечному небу Италии? Может быть, в сырых наших туманах и тосковали, но… вписывались как зачарованные в страницы картины-книги. Слыхали притчу о Торе? – ею частенько похваляются раввины в дискуссиях с несмышлёными христианскими богословами… Итак, на столе – пузырёк с чернилами, стопка листков бумаги… в комнате открыто окно. Какое божественное вдохновение могло заставить случайно залетевший в окно ветерок так перелистывать листки, так разливать и разбрызгивать по ним чернильные буквы-кляксочки, чтобы страница за страницей писалась и написалась Книга? А ведь Петербург – столь же невероятен!

Тирц не пожалел пыла и на другие поэтические сравнения. Потом неожиданно сказал с обидой. – Из Рима смотреть полезно. Я тоже злости набираюсь, стоит домой вернуться, так хочется многим дать в морду, в морду, думцам иным особенно, и речистым слепцам-социалистам, тянущим всех нас за собою в светлую пропасть, и тупым патриотам. И попросил жалобно. – Давайте-ка помолчим.

С минуту помолчали, прохаживались.