– Берегись! – резко сдвинулись доски, в щель протащили немецкий мешок с цементом. Потом принялись передавать из рук в руки – по конвейеру – ящики с зелёными фауст-патронами.

А-а-а, Соснин, осенённый, вспыхнул, подбежал к бетономешалке, наконец-то заглянул в торчавшее из кабины зеркальце.

Надвое разломанная плита с пучком арматуры, вырывавшейся из разлома.

Кирпичи, брошенные в лужу, дабы облегчать пересечение водной преграды.

Трава, заляпанная битумом.

Смотрел, остывал.

Забор, наклоняясь ли, выпрямляясь, вытягивался, прячась в лощинах, вписываясь в рельеф, и вдруг упрямо пёр поперёк рельефа, карабкался по склону из последних силёнок, и снова опасно выгибался пропеллером, снова забор в рискованном наклоне подпирали, где кольями, подкосами, а уж в самых дряхлых, трухлявых местах всё чаще поблескивали телескопические конструкции с нарезными втулками, хромированные, защищённые от коррозии. У основания каждой подпорки – кучка красноватой земли, битое бутылочное стекло. Выпивали пиво, разбивали бутылку? Одна подпорка – пропущена: для неё лишь вырыта в глине аккуратная прямоугольная ямка, на стенках ямки обрублены корни; рядышком – травянистая шапка дёрна.

Мы парни бравые, бравые, бравые, и чтоб не сглазили подружки нас кудрявые, – строем приближались курсанты с голубыми петлицами.

Соснин глянул в помутневшее небо; накрапывало.

Ревели, задыхаясь, моторы.

Пора-а-а в путь-дорогу…

Но почему цемент, бананы, ящики с патронами или бутылками – пустыми, полными – протаскивают в щели, сдвигая доски, а разноразмерные дыры в заборе забивают фанерой, затягивают толем, арматурными сетками, чем угодно, включая чугунные отливки и кроватный матрац? Досада и так перекипала в раздражение, тут новые неувязки – в груди клокотало, хватит, хватит! Не зная, что поделать со скованностью, изводящею маятой, как догадывался, вменёнными ему табуированным пространством, из которого не мог выбраться, двинулся прочь от нерассасывавшейся пробки, двинулся вдоль забора, заметил заплату из рогожи на проломленных сырых досках; коричневато-рыжая рогожа была приколочена по замахрившемуся контуру крупными ржавыми гвоздями… нижний угол рогожной заплаты отстал, его маняще задирал ветер. И гибельное любопытство проснулось, толкнуло Соснина изнутри, он дёрнул за угол заплаты, раздался треск, он смог пролезть в дыру.

Его накрыли тёплые сумерки.

Блеснул зажурчавший вблизи ручей.

Соснин раздвинул мокрые кусты ольхи.

На косогоре размыто темнели стога, ветерок опахнул медовым духом клевера… лето? Глубоко-глубоко вдохнул, снова вдохнул целительно-свежий воздух, присел на берегу, заслушавшись соловьиной трелью. Вот где он смог бы собраться с мыслями!

Рядом угадывался какой-то круглый чёрный предмет, заросший камышами, высокой травой. Нащупал узорчатые углубления на резине – сдвоенное, большегрузное колесо; далеко закатилось… что с гудками, натужным шумом моторов, гвалтом и грохотом, которые только что оглушали? Стояла мёртвая тишина.

Сгущались сумерки, но левее, над зубчатым силуэтом забора, небо зарозовело.

Пошёл опять вдоль забора, вдоль другой, оборотной, его стороны.

Ручей впадал в сточную канаву.

Канава расширялась, нечистоты сгущались – вонь становилась непереносимой. Старался идти быстрее, ещё быстрее, почти бежал, бежал, но казалось ему, что углублялся в клоаку. Хотя… сообразил вдруг, что бежит – вверх! Выше, ещё выше. Одолел пологий пригорок, следующий пригорок уже был покруче, и вверх, явно вверх текла в канаве зловонная каша – тропинка вилась вдоль взбиравшегося по склону слева от Соснина забора. То отходя от обрывистого берега канавы, то к нему прижимаясь, оставляя для прохода узенькую тропинку, забор темнел зубчатым силуэтом, вытягивался и изгибался, в зрительных наложениях своих звеньев образуя нечто пугающее – эдакого ленточного, свернувшегося, будто прикорнувшего в ожидании рассвета змеевидного монстра с пытавшейся проглотить небо пастью; небо розовело, светлея.

Поднимался, а небо удалялось.

Справа громоздился новый силуэт – гора с множеством искусственных торчков, неровностей, в которых Соснин распознал могучие ржавые ракеты, танки, понуро опустившие в разные стороны свои пушки, и даже две чудом забравшиеся на гору сумбарины; у подножия грозной горы валялись винты вертолётов, тачанки, пулемёты «Максим», дальше – простиралось автомобильное кладбище.

Железный хаос обретал цвета под жидким небесным свечением, цвета были ярче, чем можно было бы ожидать от красящего излучения бледной и далёкой зари – киноварь, пятнистая ржавчина, угольные сгустки внутри смятых кабин, ташистские мазки ультрамарина с блёстками стёкол, лака, голых, без резины, колёс, на откосе канавы выделялась смятая, когда-то жёлтая, губки-бантиком, BMW… впрочем, ВМW была одна, всего одна, повсюду, если присмотреться, разъедались ржавчиной «Волги», «Жигули», «Запорожцы», скопище машинных останков оконтуривалось чернотой, сгущавшейся от соприкосновения с розовевшим небом; чернел и репейник – вровень с забором вымахал.

С кладбища повеяло углекислой гарью – трупным моторным духом. Словно все-все роскошные машины, только что рычавшие и дрожавшие, изошли опустошавшей энергией и теперь, обобранные, жалкие, предавались распаду в открытой тесной братской могиле, но нет, нет, – «Волги», «Жигули», «Запорожцы». Ветерок доносил скрежеты, дребезжания, скрипы умершего железа; звуки, достойные готической новеллы, – успел подумать, не зная как поскорее унести ноги.

…небом голубым есть город золотой, – в одной из мёртвых машин выжил радиоприёмник? Тихонько, тонко пел Гребенщиков.

Над небом или – под небом? Не расслышал… живой голос…слабеющий живой голос среди скрежета и вздохов металла.

Ветерок прошелестел обрывком мятой газеты, в ноздри вновь ударила застойная вонь, к вони, впрочем, примешались сладкие ароматы гнили – за автомобильным кладбищем потянулась свалка.

Отбросы, завалившие всё видимое пространство до горизонта, вытеснившие наслоениями грязных куч из поля зрения небо, ссыпались в канаву со стоками. Всё круче вздымался склон из ящиков и картонных коробок, какого-то тряпья, испорченных холодильников, обгорелых телевизоров всех моделей, чьи антенны торчали из мусорной горы усами отвратительных насекомых. Несколькими уступчатыми пирамидами высились устаревшие компьютеры, мониторы. Бугорок, что темнел за ними, с приближением превратился в павшую лошадь, над ней крикливо кружили чёрные птицы.

Соснин никак не мог прикинуть расстояние, на которое протянулась свалка, думал вот-вот минует вонючие кучи, кручи, – близится избавление, а шёл, бежал, опять, выбившись из сил, шёл, но конца свалки не было видно; ноги вязли – ну да, лоснясь, кишели жирные черви…

Побежал, увязая.

И пустые консервные банки, битое бутылочное стекло, пёстрые бумажные и целлофановые обёртки уже переваливались на другой берег канавы, тот, по которому шёл ли, бежал, подвижные отбросы прижимали его и буйно разросшийся репейник чуть ли не вплотную к забору, и любое свободное местечко между кустами на берегу канавы уже занимали книги – навалом ли, сложенные кое-как в высокие стопы; оплывшие стопы книг, полусгнивших, раскисших, слипшихся и заросших слизью. Гнил солидный твёрдый некогда коленкор, к коленкоровым коркам присасывались улитки. На одной из тёмносиних обложек удалось различить надпись «Ленин». Шагов через десять, неровной подгнившей стеной с потускневшим золотом букв встало брежневское «Возрождение».

Почему книг всё больше и больше? Почему не сдают в макулатуру? И когда их сюда подвозят? – выдыхался Соснин, – не слышно урчания моторов, где гигантские самосвалы-мусоровозы?

И ни одной живой души.

Ни одного живого существа – угнетающие шорохи, вздохи отходов, сухие шевеления, как омертвевшее эхо.