Бурьян, забор, а-а-а…

Успокаивался, увидев столы с книгами; подошёл. Странно, не мог ошибиться – столы были перпендикулярны забору, только что они тянулись вдоль него, заискивающе следуя за всеми изгибами, и вот, упёрлись.

Отблескивала ненавистная плёнка, заплывала кляксами горячего солнца.

Как табу.

Победить оцепенение, сорвать плёнку? – продавщица в пуховом берете не спускала с Соснина выпуклых, словно у стрекозы, глаз-зеркалок – как выбраться из паутины ограничений, которые, казалось, только его одного и опутывали?

На столах повышенного спроса – «Семь оргазмов», «Ночь виагры», «Секс в самолёте», а впритык к витринке со «101 мелочью для…» – «Антология подлостей.(союз советских писателей за пятьдесят лет: 1935–1985)», ага, 1985 год минул, спасибо, хоть что-то ясно, впрочем, это-то было ясно и по косвенным признакам. Далее – снова, но в других обложках, Аксёнов, Битов. Вот бы полистать «Ква-ква-ква», «Империю оглашённых в четырёх измерениях». Глаза разбегались… какая богатая литературная жизнь, Соломон Волков – Бродскому: «Берём нотой выше», Константин Кузьминский в оперативной серии концерна «Друзья», в пику обоим – «Симфония из фальшивых нот», и снова альманахи – «Признания внутренних цензоров», «Изжитое. Пережитое. Нажитое». Снова Мирон Галесник, изданный в «Литературных памятниках», с комплиментарной аннотацией на сложенном домиком листке плотной бумаги: «Мирон Галесник – одна из ярких и загадочных, несправедливо забытых фигур блестящей эпохи, которую принято называть Серебряным…»

Ещё один памятник началу века.

«… книга писалась долго, фактически, в подполье, во время войны автор и рукопись едва не погибли. Одиноко умиравшего от голода и холода Мирона Галесника вместе с коробкой его бумаг блокадной зимой вывез на детских саночках из заброшенного полуразрушенного дома в Свечном переулке один из друзей юности Галесника, Евсей Захарович Зметный, сам обессилевший, обмороженный…».

Не тот ли саночный рейд давным-давно, за чаепитием у Юлии Павловны, обсуждали три Лидии?

«Лидия Захаровна Зметная, сестра Евсея Захаровича, составитель и редактор мемуаров Галесника, рассказывает: в последний раз я видела Мирона Изральевича, сбитого трамваем, в Куйбышевской – ныне вновь Мариинской – больнице…».

До чего же измельчёнными порциями доставалось Соснину новое знание, – дисперсные содержания?

«…знаешь, Лида? В этой же палате умирал Мишенька, я виделся с ним здесь перед его смертью, как сейчас ты со мной…»

Мишенька? Ну да, Кузмин; побрёл вдоль бесконечных столов книжного ряда.

Но почему столы переставили поперёк забора?

«Деконструкция психодрамы», ого, до чего же толстая.

И – не мог в это поверить, но это было так, так – не забор подчинялся складкам местности, нет, забор сам их лепил, изгибал, чтобы затем углубляться в извилистые расщелины, и вдруг почему-то менял направление, полз поперёк лощины.

«Сотерн», сладкое золото Бордо. Постер сиял.

Нет, хватит, хватит, решительно обернулся. Вот так номер, их же не было, когда он прохаживался вдоль книжных столов! Рядышком, касаясь, лежали две любовно изданных монографии – о Бочарникове, с уменьшенной до размера крупной марки литографией по центру обложки, да-да, теми самыми красными кирпичными стенами у посеребрённой реки, под грузными облаками. В верхнем углу обложки, как эпиграф: «…он мог многократно возвращаться к одной и той же точке зрения, к тому же мотиву, менялся лишь свет и, казалось, состав воздуха». А вторая монография – и вовсе не верилось глазам! – посвящалась Художнику, на чёрной суперобложке был неизвестный Соснину карандашный рисунок обнажённого мужчины с мышцами классического натурщика, полуоткрытым брюзгливым ртом, волосами, взбитыми ветром; мужчина вскинул в загадочном жесте одну руку, вытянул вперёд другую, с растопыренными пальцами… звал, останавливал, урезонивал?

Однако Соснина отвлекли гвалт, гудки. Чёрные, синие, зелёные, сверкавшие лаком джипы, эдакие компактные танки с мощными никелевыми бамперами, обтекаемые «Мерседесы» со стальным отливом, хромированными рыльцами и стыдливо притемнёнными стёклами. Толкаясь, будто овцы в отаре, автомобили беспорядочно въезжали на кривые тротуары, расчищенные кое-как от панельных обломков; проезжая часть была забита. А как усердствовал, протискиваясь и содрогаясь, пока окончательно не застрял, голубой микроавтобус, опоясанный оранжевым призывом: «бронируйте номера в Баден-Бадене, телефон… факс…»

– Какой х… дорогу перегородил?

– Только дубы спилили и опять не проехать!

Гудки, гудки, крики.

– Новый джип пригнали, брать? – рычал сбоку, прижимая трубочку к уху, толстяк в красной майке навыпуск, кедах, – да, «Мицубиси», да, с тонированными…

– Алло, Алло! Ты с ним поласковей, не сразу по фейсу…

– Сколько? На Рублёвке сотка и то дешевле…

– Когда совок ездить научится? В воскресенье намордник помяли, сегодня в жопу саданули, багажник всмятку… тачка все бабки жрёт…

– Спятил? Сам назад дёрнул, сам мне морду смял… заплатишь, сука…

– Я тебе заплачу, мудак, я… я так заплачу, что наплачешься…

Ржал опухший бродяга с пустой бутылкой.

Авто, газуя, сталкиваясь, уже так плотно прижимались боками и бамперами друг к дружке в сизом вонючем мареве, что дверцы даже нельзя было приоткрыть, беспомощные водители ругались, высовываясь, насколько могли, в окошки. Машины, похоже, уставали тратить энергию в этом опустошавшем перенапряжении. Как живые, только у последней черты: безнадёжное рычание, предсмертные хрипы. Соснину вспомнились собственные малоприятные ощущения в пробке на Невском, вспомнился кинокошмар, случившийся с Мастроянни. Но удушливые воспоминания неожиданно отогнало зрелище, которое развёртывалось в зарешечённой дыре бетонного забора, под тупым углом примыкавшего к деревянному – там, впереди, в самом узком месте перегородили автодорогу красно-белыми барьерами с сигнальными лампочками: жёлтая и оранжевая каски наспех пытались забетонировать маленькие колодцы у чугунных столбиков с провисавшими между ними цепями, столбиков, врытых вокруг каждого из двух большущих дубовых пней; за образец почтения были взяты, похоже, столбики с цепями под мемориальным Петровским дубом. Жёлтая и оранжевая каски вкалывали, подгоняемые матом, гудками, там же хлопотали аккуратненькие старичок и старушка из «Инспекции по охране памятников». – Как не охранять? Это наша история, тут, уточнили краеведы, располагалась Шереметевская усадьба, в ней гостил Батюшков, мог Вяземский бывать на балах, – объясняла старушка разгорячённому, с перекошенным ртом, автомеханику, который, едва дорожный затор отнял у него клиентов, примчался с монтировкой. – Как память не оставить потомкам, как? Дубам-то поди под двести лет было, – старушке поддакивал старичок.

С другой стороны, от кладбища, к горловине затора приближалась бетономешалка.

– Сюда, сюда! – закричала, замахала брезентовой рукавицей оранжевая каска, а жёлтая кинулась навстречу крутящемуся слону, подхватила толстый и длинный гофрированный хобот… мгновенно заполнив маленькую ямку у столбика, бетон захлестал.

– Ты что-о?! Ох…л? Застынет, так не сбить будет!

– Бетон и есть бетон, отбойными разобьём.

– Хрен потом разобьём, хуже камня.

– Как не подлить? – мимо ехала.

– Стоп, сто-о-оп машина!

– Мало, что д……ы столбами с цепями х…..и дорогу сузили сильнее, чем дубы раньше, так ещё… тут бы подбетонить и ведёрка хватило на всё про всё! – орал, размахивая монтировкой, автомеханик, которого в этом бедламе никто не слушал.

Ветер, подхватив с земли, уносил за забор стайку дубовых листьев.

Из японского, дрожавшего от нетерпения джипа равнодушно вещало радио: в конкурентной борьбе за полёты в Тель-Авив и Эйлат побеждают Ярославские авиалинии – удобный график полётов, кошерное борт-питание… и сразу звонко, радостно – солнечный круг, небо вокруг…

Особый тип плесени Botrytis Cinerea, или «благородная гниль», и создаёт столь ценимый гурманами вкус «Сотерна» – Соснин снова перевёл взгляд с сияющего постера с винной бутылкой и тонконогим бокалом на хлеставшую из хобота лаву.