Ого!!! Из салона татуировок вышла длинноногая, в коротенькой юбочке… сумочка на обнажённом плече. Она? Или… Она направилась не к столам с книгами, а к киоску, разделявшему книжный ряд на «серьёзный» его отрезок – отрезок, столь удививший Соснина изобильною протяжённостью! – и куда более изобильные и протяжённые столы, пестревшие детективами, дамскими романами; открытый, под парусиновым навесом, киоск торговал всякой всячиной – сувениры, шоколадки, косметика. Соснин заметил в стеклянной витринке множество пигалиц с лейками, деревянных, отлитых из металла, даже выточенных из слоновой кости; были также миниатюры Зураба Церетели, включая выводок прозрачных монументиков «Слезинке ребёнка», были бронзовые с позолотой фавны, которые, возлежа перед телевизорами, лакомились трепангами. Она? Её плечо украшала свеженькая татуировка, какая-то занятная фигурка, какая-то змейка, стрелка. Соснин приблизился; она купила кулёчек солёного миндаля, крем «Lave», плоскую розовую коробочку с круглым окошечком, в нём виднелся презерватив. Послышался нежный музыкальный перезвон, она достала из сумочки драгоценно сверкнувший мобильный телефончик, посмотрелась в него, как в зеркальце. Пропев что-то с сонливой отрешённостью, взяла у продавщицы ещё одну коробочку с круглым окошком. Она не слишком-то романтична, – подумал Соснин и почему-то подошёл ещё ближе. Света? Алиса?

– «Гусарские», – протянул деньги прыщавый заморыш в камуфляжных штанах.

Она уже листала, смело вытащив из-под плёнки, остроумно иллюстрированную «Энциклопедию сексуальных фантазий и извращений народов мира».

– Правда, смешно? – весело повернулась к Соснину, вынимая из уха чёрную блестящую пробочку, волосяной проводок от которой прикусила свисавшая с плеча сумочка, показала рисуночек на полях – мужскую задницу, из которой торчала фига с наманикюренным малиновым ногтем. – В продвинутых секс-шопах можно было бы предлагать как…

Она менеджер по продажам, – вспомнил Соснин.

Нежный запах духов.

Прохладные, с искорками, большие серые глаза, чуть загнутые ресницы; поволока гипнотической пустоты – как на соседнем постере.

Ветерок заинтересованно перебирает на ключице золотисто-рыжую прядь.

Голый пупок – смуглая полоска между короткими маечкой, юбочкой.

Глупо улыбаясь, Соснин кивнул.

Охватив кистью всю толщу энциклопедии, быстро прошелестела, отпуская пальчик, страницами. – Я искала параграф о танцах алеутских эротоманок, беременных на последнем месяце.

Сегодня, во всяком случае, ей не грозит забеременеть, – Соснин увидел в витринке киоска, под вывеской «101 одна мелочь для 1001 ночи», такие же, как купленные ею, розовые коробочки «Durex» с кругленькими окошками; были и другие латексные издельица, включая «Гусарские», они прятались в блестящих, цветных коробочках, изукрашенных обнажёнными парочками в страстных объятиях, были и выставленные напоказ в коробочках из прозрачного целлулоида: чёрные, с золотой присыпкой, алые, с ягодными ароматизаторами – витринка заштатного киоска напомнила о филозовской коллекции, которая им собиралась по всему миру.

– О, я вас узнала, я вас до кризиса на «Поп-механике», потом в «Самсон»-«Самсунге» встречала, и всё вы с тяжёлой сумкой.

Соснин повторно кивнул, – и я вас узнал, вы – Алиса.

– Нет, я Света, – засмеялась.

– Извините, «Довлатовские чтения» провели?

– Из-за кризиса отложили, меняют концепцию, чтобы выгоднее… пока грандиозная «Вампука» готовится, кастинг проведён, обязательно приходите. Вам понравилась «Поп-механика»?

– Какая-такая «Вампука»? Что-то вроде чудодейственной «Вуки-Вуки»? И подумал, – что за кастинг?

– Нет, нет, – смеялась Света, – «Вука-Вука» в аптеке, «Вампука» – это представление, «Суп с котом». Афиши расклеены повсюду, не видели?

– А «Роман как тайна» Бухтина-Гаковского уже продаётся?

Загрохотали, сотрясая мироздание, отбойные молотки – оранжевая и жёлтая каски высверливали гнёзда в бетонных блоках для металлических…

Света, беспомощно шевеля чуть подмазанными, подведёнными коричневым контуром, губами, тронула длинными пальчиками уши, мол, оглохнуть можно, и протянула Соснину маленькую рекламку, и помахала узкой ручкой с часиками на сплетённом из серебряных нитей браслетике.

Раздосадованный, Соснин смотрел, как она удалялась своей стремительной и лёгкой походкой, как прямо держала спину с худыми подвижными лопатками, обтянутыми чёрной маечкой на бретельках, как покачивалась на цепочке свисавшая с голого плеча расшитая бисером, с опаловой бусиной у замковой застёжки, сумочка; затем Соснин повертел изящную белую карточку из отглянцованного картона, на ней, в обрамлении виньеток, было выгравировано: проект дискуссионного клуба «Устои», памяти великих петербуржцев – серия ГОРОДА МИРА. И совсем-совсем меленько: приурочено к «Довлатовским чтениям».

Досада, раздражение – мягко сказано!

Ходить и… стоять на месте? Всё время обнаруживал, что зримые результаты его блужданий одни и те же – вот засиявший заново, самодовольный «Сон»-«Сони», – за дымчато-зеркальным стеклом пружинисто прохаживался вдоль бесконечного трёхэтажного ряда телевизоров знакомый продавец в холодно поблескивавшем костюме, напротив – аквапарк, волны катали гальку; и кондитерская «Ontrome» с Марианной у музыкальной двери, и уменьшенная, в треть натуры, арка Новой Голландии. Кстати, отбойные молотки смолкли, красная, жёлтая и две оранжевых каски взялись монтировать перед аркой металлические конструкции для пышного, с эмблемой – голландка в раздвоенном крахмальном чепце с молочником – неонового послания: «Триста сортов сыра к…», осталось подвезти одно слово.

Соснину и оборачиваться не надо было – за спиной готовился к открытию переоборудованный «Камелот», в умытом стекле вспыхивали розовым по синему накладные готические литеры: «Попытка – не пытка», чуть ниже расплывались «Лобстеры в свинине». Рядышком, за грязным пока стеклом, темнели силуэты брутальных малярш на козлах, с разноцветными мотками проводки бродили электрики в анфиладе, освобождённой книжным магазином. Достраивалось ещё одно злачное заведеньице с игривым названьицем, одновременно подмигивавшим и славянофилам, и западникам: «Шаровня end Жаровня zusammen». А там, за углом проспекта Художников, – шестиэтажный обломок башни.

Сколько можно…

Слепяще блестели постеры с обольстительными глазами, губами; по-соседству с ними – ещё один постер, тематический. Соснин опьянялся маркетинговой поэмой, набранной мелким шрифтом внизу, под стройной ножкой бокала: «если подниматься от Бордо вверх по течению Гаронны, то неподалёку от замков… отличительная черта лучшего «Сотерна» – лёгкая цитрусовая нотка, которая освежает общую гамму медовых и сахарно-фруктовых тонов, такой «Сотерн» пьют даже без голубого сыра как медитативное вино…»

И почему-то потянуло вернуться к книжному развалу, содрать прозрачную плёнку, хотя бы подержать в руках эти книги! Что за мистическая тяга…

Но – стоп!

На заборе не было синей, с отбитой эмалью, продолговатой таблички «Проспект Художников». Как? То ли это место? Другое? Только что раздражённый топтанием на одном и том же месте, испугался желанной, но оказавшейся столь неожиданой новизны. В конце концов, табличка могла упасть… её могли найти, унести… растерянно оглянулся, всё как-будто бы на своих местах! Лучи вечернего солнца подпалили витрины «Сон»-«Сони», мерно вспыхивали и гасли готические литеры над «Камелотом». Поодаль – реклама «Яр-Аэро», беспересадочные рейсы в Эйлат. Где, однако, угол забора?! – исчез вместе с табличкой? А за углом? – удивлённый собственной прытью, в два прыжка очутился там, где должен был бы находиться заваленный мусором и бетонными обломками островок горбатого асфальта перед железной дверью в шестиэтажный… ба-а-а, где шашлычная с дубовыми чурбаками?