Не тут-то было! – на тропинку шмыгнула большущая, в рыжеватых подпалинах, крыса, за нею – ещё одна, а третья подняла на Соснина удивлённые кошачьи глаза.

Ужас охватывал в грязном копошащемся запустении; он бежал, бежал в узком кривом коридоре между отбросами и забором, бежал, оцарапываясь репейником, облипая колючками, бежал на розовевший небесный просвет, бежал всё быстрее, легче, будто бы подгоняла, кроме страха, ещё какая-то сила. Внезапно, однако, почувствовал, что сила эта оставляет его, прижался к забору – захотел отдышаться. Из-за забора колебания чувствительной дощатой мембраны доносили какие-то тяжкие ворочанья, глухие шорохи касаний, хруст объятий, сопение, вздохи любовной борьбы, истошно-истерические выбросы семени. Доски были старательно сплочены, но, продвигаясь вдоль забора, всё же отыскал щёлку и даже щёлку со скруглённой дырочкой в месте выбитого сучка: по ту сторону рассвет уже пролился свежим солнечным утром; проснулась краснокирпичная, со стрельчатыми башнями, вилла, в бассейне шумно плавал, отдуваясь, лысый толстяк, наверное, хозяин виллы, вода в бассейне бурлила, будто из дна неукротимо били ключи. Толстяк плавал в бассейне не один! Присмотревшись, Соснин увидел мелькавшие в волнах крупные зубастые рыбьи головы, возбуждённые пожиранием друг друга, толстяк же, подплывая, если изловчался, быстро, жадно пожирал голову-победительницу. После водной забавы-охоты, которая очевидно сразу заменяла и утреннюю зарядку, и завтрак, голый, с обвислой белой задницей, он вылез, держась за никелевый поручень, из бассейна на мраморный, с цветастыми шезлонгами, берег, вытер губы крахмально-твёрдой салфеткой, поданной ему на пластмассовом, словно из столовой самообслуживания, подносе пятнистым охранником, напялил большие роговые очки и потянулся к прессе – свежие газеты ждали на другом подносе. А Соснин тем временем пустился прочь – опять бежал, но – вниз, вниз, бежал, ввинчиваясь в какую-то воронку, и небо розовело всё ближе, ближе, он будто бы вот-вот готов был потрогать этот румяно-розовый, через мягкую желтизну перелитый в голубизну с колким, холодным сверканием звёзд, шершавый, как клетчатка холста, затёк.

Мельком вспомнилось на бегу, что уже перемещался в конусе засасывавшей воронки, вспомнилось и давнее, таинственно-зелёное свечение неба – пронзительное и плотное, как сейчас – розовое. И, конечно, не мог не вспомниться ему сумасшедший спуск с Ай-Петри; бежал, набирая скоростную инерцию, бежал всё быстрее куда-то вниз, к теплевшему небу, как тогда – к наливавшемуся синевой морю.

Бежал, пока не споткнулся.

Споткнулся о ступень. Как она очутилась здесь? Каменная, со щербинками, волнисто протёртая подошвами, выпиравшая из земли ступень.

Растерянно огляделся – ландшафт явно облагораживался; свалка уплотнилась, словно перегнила, сточная канава, которая снова сблизилась с забором, была взята в бетонную трубу. Оглядевшись, увидел ещё ступень, ещё – там и сям проступали фрагменты широченной, идущей по пологой спирали циклопической лестницы. Ба-а! – ступени в трещинах, со смещениями, разновысокие, как ступени неведомого доисторического памятника, какой-нибудь соперницы Вавилонской башни, но башня-то, возможно, невиданная досель башня-соперница, возможно и такая, какой она привиделась Брейгелю, уходила куда-то вниз, словно она, перевёрнутая вверх дном, как бур, бурила когда-то землю, пробурив, развалилась. Ступени расходились веером, во все стороны, обрамляя чёрный провал, как если б вход в преисподнюю был отовсюду. И этот искривлённый провал странно разворачивался на плоскости, в него, скользяще извиваясь меж отблескивавших ступеней, вёл забор; там же, в манящей глубине, розовело небо.

Чуть ли не прижимаясь к забору, обходя подпорки, ступил в черноту, которая показалась ему бездонной.

Однако глаза быстро привыкли к темноте, он всё видел.

Сверху, к серым доскам забора был приделан чуть наклонный, тоже дощатый, козырёк, снизу его поддерживали подкосы-кронштейны. Вдоль забора тянулись мостки; шёл по ним, пружинистым, почему-то мокрым, скользким, хотя дождя не было. Доски пружинили, как сходни. Забывал наклоняться, больно ударялся головой о кронштейны, хорошо хоть не сбивал, а то бы ветхий, провисавший козырёк обвалился; с козырька, сверкая, срывались капли – дождь, наверное, недавно кончился.

Зацветал там и сям репейник.

Отдышавшись, Соснин успокаивался.

Заря разгоралась близко совсем, отсветы пламени лизали небо и покой, непостижимый покой, после всех треволнений покорял Соснина, как если бы он сделал уже своё земное дело, так и не подступившись к нему.

Внезапно пересохло во рту, замедлил шаги.

Впереди – тоже под козырьком забора, в тени – темнела фигурка в пальто; голова, втянутая в плечи, поднятый воротник.

Стоял не шелохнувшись, задерживая дыхание.

И фигурка не двигалась, хотя, почудилось, голова, втянутая в плечи, слегка повернулась, к нему повернулась.

Что делать? Бежать обратно, бежать к свалке, автомобильному кладбищу? Нет, повторное одоление этих кошмаров было бы нестерпимо! Попробовать перебраться через забор? Но как – искать сдвигавшиеся на гвоздях доски?

Медленно начал приближаться к тёмной фигурке.

Мостки, прогибаясь, пружиня, поскрипывали.

Там, в дали, за фигуркою, забор обрывался.

Разминёмся ли на узких мостках? – засомневался Соснин, а фигурка резко обернулась, он очутился с таинственным незнакомцем лицом к лицу – бледный, с изогнутым в ироничной улыбке ртом… карие, подвижные и горячие, горящие, прожигающие навылет, глаза; чуть поодаль пробежал в сопровождении неверной веерообразной тени стриженый под машинку мальчик в линялой розовой майке.

Не мог поверить!

Бледный, с горящим взором… грациозно, с изящной церемонностью, словно пускался в танцевальные па, в коих был столь искусен в юности, обнял Соснина чуть выше талии, хотя Соснин не ощутил его прикосновения, и сказал. – Не бойся, пойдём. И добавил вполне настойчиво. – Решайся, ты должен выбрать новую для себя дорогу.

Неуверенно сделал шаг, задел плечом его плечо, затем руку… задел и ничего не почувствовал, словно он был бесплотен… тотчас вспомнилось как холодел недавно от бестелесных касаний-проникновений в лимузине, когда затеяли безобразную свару двое бессмертных, между коими по прихоти Бухтина оказался; сгущались тени.

– Не бойся, я провожу, – повторил скороговоркой Художник.

– Куда? – с тихой обречённостью промолвил Соснин.

– Сейчас увидишь, – улыбнулся и повёл за собой.

– Ты-то сам что здесь поделываешь? – запоздало спросил, соображая, однако, что сначала лучше было бы поздороваться.

– Смотрю из картины.

– Что за занятие?

– Прожил жизнь лицом к холсту, теперь обрёл новый взгляд, смотрю – из.

– Как это – «из»?

– О, у тебя ведь тоже появился опыт такого смотрения, пусть и краткий, – обернувшись, улыбался Художник.

– Опыт смотрения? – растерялся Соснин.

– Сквозь щель с дырочкой от сучка. Не забыл хищного толстяка в бассейне, пожиравшего рыбьи головы?

– И что это за акула?

– Совладелец «Омега-банка».

Медленно, гуськом – Художник впереди – шли по пружинившим мосткам в приближавшееся мерцание.

Протёр глаза. Нет, ничуть не обманывался, прежде видел уже это сизовато-тусклое, слабо мерцающее гризайлевое струение. Ни солнца, ни луны не было на небосводе.

– И что ты, смотрящий «из», разглядел?

– Скорее – понял. Сколько я смотрел в холст! И когда грунтовал, тёр шкуркой, опять грунтовал, и когда писал – смотрел, всматривался: лессировки ведь не сводились к тупым техническим операциям, нет, тщательные долгие лессировки помогали, медитируя, проникать внутрь холста, а уж очутившись в нём… Я не покидал холста и тогда, когда промывал в скипидаре кисти, но теперь, только теперь понял, глядя отсюда, что жизнь постоянно от чего-то нас отвлекает, от чего-то, что важнее её самой. Здесь же, за холстом, не надо желать, вожделеть, не надо чистить зубы, куда-то ехать, что-то читать, не надо даже писать картины, здесь вообще нет холстов, кистей, красок в их материальном, привычном виде. Да, всё то, что составляет там, – странным обводным жестом указал за забор, – жизнь, есть отвлечение от главного.