– Исключительно Мэрил Стрип.

– Вы не забыли Тригорина?

– Ничуть, Тригорина я, собравшись с духом, сыграю сам, он мне близок, – неторопливо, старательно нацепляет очки.

– Что с ролью Треплева?

– Пока не до Треплева, это же эпизодический персонаж, его убивают в начале; и хотя у нас собирается звёздный ансамбль, попробуем, наверное, молодого актёра.

– Кто может сыграть истеричку Заречную?

– Я бы не хотел раскрывать секреты, претенденток много, – опять снимает и задумчиво протирает очки, близоруко осматривается.

– С кем из знаменитостей ещё ведутся переговоры?

– Никита Сергеевич обещает воплотить образ Шамраева, его дочка сыграет Машу… аплодисменты.

– Машу из «Трёх сестёр»?

– Там она сыграет, даст бог, Наташу! – заблестел очками.

– Не будет никакого третьего срока, не будет!

– Будет!

– Нет, не будет! Конституция не пустая бумажка!

– Будет, будет!

– Не будет! И я не первый, не последний, кто верит…

– Нет, вы первый партбилет в костёр кинули! Вы – первый, первый…

– И горжусь этим! А вы-то зачем кидали? Из стадного трусливого чувства? Вас, Устам Султанович, послушать, так вы о коммунистах тоскуете…

– Кстати, после победы над путчистами вы тоже, если не ошибаюсь, свой партбилет сожгли?

– Судьба миловала, не состоял! – очки букеровского победителя солидно блестели.

– А какие бездарности после коммунистов оказывались во главе государства! За что боролись?

– Напротив, они, поочерёдно востребованные менявшимся временем, блистательно свои исторические роли играли! Один расшатывал, другой ломал, третий приступил к расчистке пощадки, строительству…

– О, он построит! Колючие заграждения и сторожевые вышки!

– Надоели ваши мании заговоров, преследований! Полицейское государство? Где вы его увидели?

– Ох и надоели ваши светлые мантры, да ладно, развязка близка, – устало отмахнулся Мухаммедханов, вернул телекамере медальный лик.

– Это правда, чистая правда вам глаза колет, а она в том, что страна стала свободной, понимаете, свободной? – психанул Эккер, попытался ухватить Мухаммедханова за грудки; на них зашикали.

Соснин снова посмотрел на экран.

– Тонкий намёк на толстые обстоятельства?

– То есть?

– Ну-у… захват власти питерскими чекистами, удушение гражданских свобод.

– Нет, – отстранённый блеск очков букеровского лауреата, – никаких параноидальных мотивов!

– Правда ли, что Андрон Сергеевич отклонил приглашение снимать картину по причине её малобюджетности?

– Неправда! Звёздная картина – по определению затратная, мы лишь хотим снимать в стилистике малобюджетности.

– Кто же снимет новаторскую картину?

К Кунину присоединяется длинноволосый, длинноносый режиссёр с шёлковым, в крапинку, платком на шее, прославившийся постановкой «Супа с котом».

Аплодисменты.

– Не боитесь ли очутиться в тени шумно разрекламированного фильма, который продюсирует Марат Унгуров и к которому вы, если что-то не путаю, успели приложить руку? Всё-таки многомиллионные инъекции, яркая сценарная заявка на возрождение Большого Стиля: гнетущий мрак и постсоветская безысходность, лирические флэшбеки.

– Скажите ещё – гламур и чернуха! Но топорные контрасты, выгодные политическим спекулянтам, – вчерашний день кинематографа, признаюсь, меня быстро разочаровала продюсерская концепция, уложившая шахидку в постель с бойцом антитеррористической «Альфы», а мы… мы воспользуемся уникальной творческой свободой, даруемой нашим временем. Да, история, как утверждают, кончается, однако открываются новые горизонты, дух захватывает, и мы… – успех стремительно развивался, и Тима, явно перекупивший режиссёра, поставившего профинансированную Маратом вампуку, начинавшего для него снимать кинопробы, не скрывал радости, покачивался, довольный. Тима, похоже, давал санкции, как на сам вопрос о фильме Марата, так и на спровоцированный этим вопросом режиссёрский выпад; Бакунин, с чувством протирая очки, сладко жмурился.

– Мы не собираемся с бухты барахты очернять или, напротив, идеализировать наше время, – продолжал напористо режиссёр, – мы всерьёз ищем его образный язык, его стилистику и потому смещаем внимание с характеров на обстоятельства.

– Чем же вы намерены удивлять? Кульбитами, трюками, аттракционами? Чем серьёзнее постановочный подход – тем больше кульбитов?

– Мейерхольдовщина быстро устаревает, эксцентрика способна доносить лишь актуальные смыслы.

– В чём же вечный смысл? – повторно, на сей раз вам, задаю упрямый вопрос, – в чём? В том, чтобы нести свой крест?

– К сожалению, я вынужден повторить сказанное уже до меня – для нас такая трактовка была бы чересчур пафосной, мы воспользуемся красками пародии…

– Что вы намерены пародировать?

– То же, что тонко пародировал Чехов. Если вспомнить высокие образы, – тряхнул волосами режиссёр, – мотивы шекспировского «Гамлета». Коллизии взаимоотношений Треплева с матерью и, разумеется, – театр в театре… пародийность усилится от того ещё, что театр в театре мы снимаем в кино…

– Но ведь Чехов…

– Чехов, замечу, всякий, разный, а мы, как все догадываются, вовсе не мхатовские эпигоны, воспроизводящие в тысячный раз веранды с плетёной мебелью и разговоры, разговоры, разговоры, так ли, иначе интонированные, но сталкивающие героев в пропасть; нам захотелось сломать застарелые постановочные стереотипы, по сей день терзающие публику скукой, объяснить, наконец, почему провалилась «Чайка»…

– И почему же?

– Пока помолчу, – самодовольно осклабился режиссёр, тряхнул немытыми волосами, – пока это не только творческая, но и коммерческая тайна.

Тима доволен! А вот Света с Алисой растеряны… обе обхватили руками головы, что ещё будет?

Зажигается экран в экране. – Мы мучительно выбирали натуру, пока не помог случай, замечательное местечко нашлось неподалёку. Мы захотели осовременить действие, чтобы среда стала узнаваемой, чтобы натура щемила… даже искавших дорогу мотоциклистов-байкеров для эффекта документальности сочли возможным подклеить, посмотрите, мы ролик сняли. – Здесь, – комментировал режиссёр, вновь потряхивая сальными волосами, которые касались покатых плеч, – когда-то была барская усадьба с чудным тенистым парком, но усадьбу разрушили, некогда могучие дубы спилили… дорогу отвели петлёй так, что по дуге импровизированную сцену будут объезжать машины, на роль колдовского озера как нельзя лучше подойдёт… да, недавно теплотрассу прорвало, вода разлилась и зарастает осокой; тут и чайка спикировала на мусорный бак.

Лопнул пузырь? Лопнул?! Замелькали искажённые ужасом скорого разорения лица китайцев-тайваньцев, малайцев, индонезийцев.

И снова Бакунин, о перспективных планах: дописать ещё три вещи – «Дядю Ваню», «Три сестры», «Вишнёвый сад», затем синтезировать все четыре пьесы, включая «Чайку, в мета-пьесу, в один мета-спектакль… потом снять кино, многосерийное…

Никто уже не смотрел на экран, не слушал бакунинских обещаний; гремела музыка.

Алиса пробовала растормошить Тиму, ему бы выпить ещё, а она…

Света потянула Соснина за рукав.

Выплёскивалась дикая энергия, танцы выливались в общее помешательство, на кого была рассчитана замелькавшая реклама «Довлатовских чтений»? – выставка фокстерьеров, мутненькие контуры смытой временем чебуречной, где когда-то…

– Белой акации грозди душистые, – тихонько подпевала Валечке Света, – ночь напролёт нас сводили с ума.

Соснин и Света, обнявшись, покачивались в гуще танцующих, тесно прижимались друг к дружке, словно по-отдельности боялись потерять равновесие, плыли и растворялись в световых кляксах разнокалиберные колонны, фронтоны, арки, вспыхивали блики; красной медью отблескивали Светины волосы. Он касался коленями её пружинистых стройных ног, лёгкая ладошка легла на его плечо, её щека ласково потёрлась о его щеку… гладкая прохладная кожа, и такая же гладкая у Алисы, только теплее… и такой же миндальный запах… их запрессовали в целлофан, пропитанный парфюмерными ароматами? Ждал – вскипит ли желание? Ждал. Но и тонкие запахи духов, волос не опьяняли.