– Не тревожь ты себя, не тревожь, обо мне ничего не загадывай, – у бедняжки-Валечки садился голос, но пела, пела, заламывая руки; кто бы из молодых певичек выдержал без фонограммы суточный марафон?

«Мистические прорывы в апокалиптические видения»! – пылающая строчка изогнулась, сжалась, унеслась ввысь.

– Пробовали ЛСД? – прикоснулся губами к Светиному уху.

– Цветной сон, потом кошмар, из него трудно выйти. Когда выходишь, хочется всё-всё вокруг уничтожить, взорвать… а сейчас мне спокойно. Мне хорошо с вами, Илья Сергеевич, и я так вам завидую! Вы уверены в себе, не дёргаетесь, не суетитесь попусту, никого и ничего не боитесь, всё-всё понимаете, вы бы знали как я вам завидую, – прижимаясь, задрожала, залепетала, – я запуталась, с вами мне легче и – проясняется что-то, когда вас слушаю, по крайней мере кажется, что проясняется… это всё благодаря вам, у вас такая ясная голова. Хотя… Обычно мужчин насквозь вижу, вы – загадка!

– Почему же?

– Взгляд-то проникает насквозь, а ни на чём не задерживается, никакие ваши свойства не зацепляют, их будто нет, но… но что-то притягивает. Что главное в вас, что? Никак не пойму.

– Не горюйте, это мне самому не ясно.

– Правда, вы любите заглядывать в чужие окна?

– Правда.

– Мне в глаза не хочется заглянуть? Только – глубоко-глубоко. Чтобы понять то, что я в себе не могу понять, самому понять и мне объяснить… – Света, чуть откинув голову, требовательно посмотрела на Соснина, на напряжённой стройной шее дрогнула голубоватая жилка, губы изогнулись в горькой усмешке, словно сама не допускала и мысли об исполнимости своей просьбы. – Помогите мне, помогите, я запуталась, боюсь не выпутаться, – в замешательстве зашептала. – Мне так страшно ночью, когда просыпаюсь! И весь день потом чего-то боюсь. Не знаю, что делать… мне страшно, страшно, а от вас исходит уверенность, спокойствие правильно устроенной жизни. Про то, что ждёт после смерти узнала, про тусклую неподвижность. Но как жить, пока живы, как? Всё вокруг меня какое-то ненадёжное, ненастоящее, даже деревья, небо, хотя всё будто бы потрогать можно, всё будто бы есть на самом деле, вот, думаешь, моё что-то, что захотела, и – нет уже, улетучилось. Опереться не на что, а что-то давит и давит, и тормошит, и, не касаясь, толкает со всех сторон. Затравленно озиралась. – Илья Сергеевич, скажите, как выбраться из всего этого, из ненастоящего, и начать сначала, с чистого листа? Илья Сергеевич, моя жизнь, будь я с вами, могла бы сложиться иначе? – посмотрела с сомнением, прижалась, как если бы обследовала внутренним чувствительным оком забрезжившие перспективы неожиданного союза, что же до Соснина, то он был явно не готов разбить её сердце.

Золотистая бретелька платья, узкий ремешок цветисто-бисерной сумочки, покачивавшейся в такт движениям; острое, гладкое плечико умещалось в ладони. – Я могла бы от вас родить? – словно сама у себя, не надеясь на ответ, спросила Света с утвердительно-мечтательной интонацией.

Ну да, моё мнение по этому поводу не обязательно знать, – подумал Соснин, удивляясь своему бешеному успеху; сразу две девицы-красавицы в один вечер возжелали вдруг от него родить… рука соскользнула по лайковой прохладной спине.

– Страшно? – избегая учительства, сбивался, однако, на учительский тон, – страшно симулировать жизнь? Конечно, страшно, вас интуитивно тянет куда-то назад, туда, в покинутое поле единой морали, где ещё недавно угадывались границы между добром и злом, где не растворились бесследно понятия греха, вины, праведности, о, смутные страхи-тревоги точат и точат, вы интуитивно тяготитесь опутывающей мишурой, слепящим отвлекающим блеском, допустим, но можно ли безболезненно выскользнуть из своего времени? – вздрогнул от заданного вопроса, который с полным правом и прежде всего относился к нему самому, с усилием над собой продолжил, глядя в её бездонные, наполнявшиеся ужасом глаза. – Вы ведь навряд ли согласитесь отречься от шика-блеска, оплатить желанный душевный покой пасмурностью, беспросветной монотонностью дней. Как избавиться от накопленных страхов, чтобы начать настоящую жизнь заново? – говорил он с совсем уж противной назидательной интонацией, – хотите всерьёз порвать постылые связи, привязанности, взорвать привычное благополучие с этим вот, едва ли не повседневно окружающим вас фальшивым великолепием и удрать на необитаемый остров счастья? Готовы год за годом тёмными вечёрами в жалкой хижине смотреть на горящие поленья и вязать чулок?

– Что такое счастье, что?

– Отложенное несчастье.

Ошалело взмахнула ресницами, как если бы Соснин, предложив ей единственно-стоящий выбор-выход из экзистенциального тупика, тут же снова замуровал его, напряглась, прошептала с сомнением и… надеждой. – Взорвать? Хочу взорвать… И, обмякая, не стесняясь минутной слабости, по-детски обняла Соснина за шею.

– Вспомните, Илья Сергеевич, как плавали до гор. Зачем удирать на остров? Пусть и не безболезненно, но лучше бы нам вместе отправиться в ваше светлое прошлое, такое далёкое. Хочется, как во сне, вернуться? Вы бы мне всё-всё показали и объяснили там… я с вами уже и не танцую сейчас, мы плывём, плывём навстречу тёплым волнам, чтобы увидеть снег.

– Потом – забыться в сарайчике с дырявой крышей? Итак, поменяли время, всерьёз вернулись к варианту необитаемого острова?

Мечтательно улыбаясь, Света с вялым кокетством погрозила пальчиком и ещё тесней, с нежной беспомощностью прижалась к щеке Соснина; какое свежее, лёгкое у неё дыхание… Мог ли он влюбиться в неё? Шаги и кружения подчинялись её капризной тревожной пластике, его, только его, облучали серые влажные распахнутые глаза, они, глаза, были близко-близко, её ресницы касались его щёк, губ, но почему-то он не поддавался гипнозу, не трепетал, не замирал, как когда-то, когда на него смотрели с пробитого светом экрана далёкие, как звёзды на небе, кинобогини.

Вспышечки петард, огоньки зажигалок; черты лиц без лиц – отдельно носы, лбы, усы. Лучи прожекторов шарили по балконам, спиралевидным пандусам, сферическим поверхностям воронок и оболочек, запутывались в цветастых сплетениях трубопроводов, этого отменного надувательства, так ловко подыгравшего интриге пространства; лучи отыскивали изумрудные лохмотья плюща, поджигали латунные поручни, горки бутылок, воздушные шарики. Лавина звуков вынесла Соснина и Свету на широкую беломраморную террасу над ритмично дышавшим морем; музыка звучала вдали, одурял коктейль хвои с камелиями…

Облокотились на балюстраду. Соснин, залюбовавшись лунными чешуйками на воде меж лепными пиками кипарисов, понял, что они в аквапарке.

Их накрывало небо, запылённое звёздами. За стеклом ленточной змеёй, с лунными отблесками на изгибах, темнел забор. Волны накатывали, шуршали галькой.

– Гальку с Лазурного Берега завозили.

– Почему не из Крыма, из Коктебеля? А какие камушки на Кавказе, в Кобулетти!

– Если из-за границы везти, из Франции – дешевле.

Почему из-за границы? Коктебель, Кобулетти – заграница? Помолчал; они были одни у моря, почти одни – лишь двое романтиков, он и она, обхватив руками колени, касаясь друг дружки плечами, сидели у прибоя на полотенцах – парочка была недвижима, будто гиперреалистическая скульптура.

– Это скульптура, – сказала Света, – рекламная.

– Что рекламируется?

– Круглосуточный приём солнечных ванн в ультрафиолетовом спектре.

– Ночью? – недоверчиво посмотрел на зеленоватую луну; металлически блестели листья камелий, ветерок привычно теребил кроны платанов.

– Да, – Света протянула руку к одной из большущих ламп, погашенных, очевидно, за отсутствием желающих загорать, на ночь глядя.

– Камелии круглогодично цветут? Аромат одуряющий.

– Да… а что? – удивлённо улыбнулась, – хотя, наверное, эссенции перебухали.

– Отчего не стрекочут цикады? Им забыли показать карточку?

Рассмеялась. – А днём здесь порхают большие разноцветные бабочки.