Веняков откашливался.
– Вас после французских операций готовили, как я слышал, к устранению иуды-Троцкого, однако в последний момент ответственное задание перепоручили вашему испанскому другу…
Веняков откашливался.
– Мне рассказывали, что вы, обречённый этическим долгом на бессловесность, сумели преуспеть в разных сферах, как бегун-марафонец побеждали в пробегах…
Веняков по-прежнему кашлял.
И вдруг исчез вместе с Белогрибом.
– Если хочешь быть здоров, закаляйся, – провозгласил голосом Венякова мускулистый дядька в красно-сине-белых плавках, – позабыв про докторов, водой холо-о-дной облива-а-а-йся… пробежала строка: фитнес-программа клуба «Устои»… телефон… факс…
Веняков, не перестававший кашлять, и Белогриб благополучно вернулись.
– Я наслышан о вашем педагогическом опыте, о помощи спортсменам-олимпийцам, о несправедливом, на мой взгляд, преступном, к вам отношении в смутные годы хрущёвского волюнтаризма, когда вас и других героев невидимого фронта, перед подвигами которых теперь склоняет головы благодарный народ, попытались вычеркнуть из истории. Мне также известно, что и сейчас, находясь на заслуженном отдыхе, вы, тонкий знаток французских вин и деликатесов, ведёте факультативный курс в Академии Внешней Разведки для нелегалов-метрдъотелей, нелегалов-поваров, нелегалов-барменов, нелегалов-сомелье… готовите достойную смену…
Закалка не помогала?
Венякова душил кашель.
Заречная, глубоко вздохнув, поставленным, актёрским голосом: зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить… Картинно склоняется к столу. Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я – чайка. Не то. Я – актриса. Ну да! Услышав смех Аркадиной и Тригорина, бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину. Он здесь! Возвращаясь к Треплеву. Ну да… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно. Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я – чайка. Нет, не то… помните, вы подстрелили чайку? Показывает на чучело. Случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил. Сюжет для небольшого рассказа. Торжественно, голос звенит: я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле – всё равно, играем мы на сцене или пишем – главное не слава, не блеск, не то, о чём я мечтала, а уменье терпеть.
Приближается, мягко отводит его руку с револьвером, понижает голос.
Заречная: когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю, страстно, до отчаяния люблю.
Опомнившись, в ужасе смотрит на Треплева. Его лицо искажено ненавистью, револьвер вновь поднят.
Заречная, с испуганной улыбкой: хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, тёплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства – чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните?
Да, ум за разум! Стоит ли всё это смотреть дальше? Да и что – это? И кто, собственно, на сцене теперь? Соснин в растерянности. – Кто? Дорн, Тригорин, Аркадина? Усталые от десятилетий провалов и успехов, выдохшиеся создания грустного классика, понуждённые новым временем разыгрывать симулякр? Играя, и сами они, все вместе, перерождаются, навязанными им репликами превращаются в безличностный симулякр?
Треплев в такт кивает, глаза полузакрыты, рука с револьвером безвольно повисает, Заречная медленно отступает к стеклянной двери и убегает.
Симулякр пережевал и выплюнул Чехова?
Содрогнувшись, Треплев трясётся в беззвучном хохоте. Потом – в продолжение целых двух минут – рвёт все свои рукописи на мелкие-мелкие кусочки и бросает на пол, возле стеклянной двери. Отпирает правую дверь и уходит, сжимая револьвер.
международная панорама (круглый стол аналитиков и обозревателей) на Лидо
Ржавый танкер, барахтающийся в лазури.
Над широким пляжем с дугою полотняных кабинок – терраса, продолжающая холл, где застыл лифтёр в тёмнозелёной ливрее; стеклянные многостворчатые двери с белыми, с позолотой, филёнками.
Солнечный угол отеля, побеги дикого винограда.
Из-за острова-а-а на стрежень, на простор… – вапоретто зарывается носом в волнах.
– Низкий поклон руководству «Большого Ларька», его смелым культурным инициативам! Венецианский карнавал, фестиваль, кульминацией которого стали триумф чеховских традиций на подмостках, помнящих проказы гольдониевских героев, вручение престижных театральных наград, «Золотых Масок», позволили и нам под патронатом «Большого Ларька» собраться вместе на белопесчаном острове, овеянном столькими литературными и кинематографическими легендами… – дискуссию из цикла «Конец истории» открывал моложавый гладко причёсанный политолог с нежными румяными щеками, ярким и мокрым ртом, – именно здесь фон Ашенбах увидел… здесь же, в этом отеле, на этом пляже, великий Висконти снял… нам, таким разным по политическим взглядам, художественным вкусам, повезло… где ещё, как не здесь, в этом прекрасном и печальном культурном обрамлении, следить за умиранием великих европейских идей… для начала я попрошу…
Нехотя ворочалось море.
Кричали чайки.
Мухаммедханов, поглаживая мужественный оливковый подбородок, для начала бархатисто-вкрадчиво обвинил во всех российских мерзостях преступный коррумпированный режим, порассуждал об агрессивности, с которой власть предержащие зажимают свободу слова, помолчал и – ударил козырем. – Разве удивительно, что надежды на встречу Патриарха с Римским Первосвященником не оправдались? Мухаммедханов, торжествуя, глянул на Эккера и, искренне порадовавшись, что блеф сближения России с мировой цивилизацией разоблачён, готовый за отважную свою откровенность взойти под телекамерами на эшафот, с наслаждением откинулся на спинку плетёного кресла; передавая слово соседу слева, потянулся к бокалу.
А-а-а, Лысый Павлин!
– Атмосфера праздника отнюдь не исключает серьёзного взгляда на… так, после яркого концерта во дворце Грасси, на восхитительном фейерверке, мне удалось побеседовать с одним из бывших советников по национальной безопасности… на условиях конфиденциальности он поделился перечнем новых для нас угроз… угроз отнюдь не атлантических, инерционных, доставшихся от холодной войны и парируемых равновесием страха, а надвигающихся с Востока. Упорствуя, не замечать их – значит проиграть! Кто виноват в том, что агрессивных фундаменталистов-исламистов вкупе с миллиардом китайских коммунистов, желающих расширить жизненное пространство, уже нельзя будет остановить перенацеливанием ракет? Повторяю: кто виноват, что оборонно-наступательные и – главное! – объединительные усилия цивилизованного сообщества, по причине глобальных интересов, несомненно, готового включить в свои ряды и Россию, всё ещё уходят в песок? Логичен и другой вопрос – что делать, чтобы обеспечить стабильность в эпоху дух захватывающих перемен? Неужели капитулировать, послушавшись совета вчерашней газеты «Сегодня», которую мне утром любезно просунули под дверь номера? Нет, изоляционизм губителен, именно глобализация обуславливает стабильность, это мы, собравшиеся здесь, с особой остротой ощущаем, да, господа, мы обретаем стабильность, всё уверенней смотрим в будущее… Соснин дивился единству стиля и облика: бликующий череп и узкий, неестественно-подвижный брезгливый рот, голубой льняной пиджак, шёлковый лилово-оранжевый, с густо-синими, в изумрудных обводах, глазками, галстук.
– Замороженные зразы заканчиваются! Замороженные зразы заканчиваются! – бегущая строка замерла, вновь, словно с затруднением, побежала. – Замороженные зразы заканчиваются!
Красная каска кое-как приладила подпорку к забору.
Официант в белой тужурке с двумя рядами золотых пуговиц покатил столик с прохладительными напитками – «Perrier», «Pellegrino», «San Benedetto», «Schwepps».
