– Где это было?

– На французском юго-западе, в Биаррице.

– И как же… – напрягся упруго-плотный Белогриб.

– Главный вопрос – где лучше проводить акцию? Объект часто из Биаррица уезжал, я – за ним, за ним. Чёрт-те где колесил – то отправлялся за ним в Нормандию, на праздник яблочного бренди, то в Барселону, на освящение башни многобашенного недостроенного собора, но повсюду объект окружали люди. Да и перед калиткой его дома – велосипедисты, прохожие, хотя и разрослись большущие кусты ежевики – протянул скрюченной дрожавшею рукой фотографию; на ней, меж двумя бесформенными кустами, белела вилла… наши колючие пропилеи! – замер, всё ещё не веря, Соснин.

– А на самом участке – густые тропические растения, как джунгли, там было понадёжнее, чем где-нибудь снаружи, в засаде спрятаться. Кустились повсюду розы – красные, жёлтые… и близость испанской границы обещала быстрый безопасный уход, в Пиренеях ждали баски-проводники, – легендарный старец вяло излагал план.

– Вы, Николай Вениаминович, одним выстрелом, да? – торопил Белогриб.

– Да. Вот только жена его сбоку выскочила, как раз на напарника, который дублировал… тоже не промахнулся. Она с высокого бокового крыльца на розы упала. С чувством исполненного долга, словно повторил для верности важное опаснейшее задание, Николай Вениаминович из последних силёнок наморщился, жёлтый лоб избороздили глубокие расщелины.

Последние сомнения отпали – это был Веняков.

Очаровательная мулатка в кремовом, с короткой юбкой, костюмчике достаёт из сумочки маленький пистолет с глушителем и беззвучно стреляет в спину крупного мужчины, одиноко попивавшего виски в зимнем саду отеля; огибает бирюзовый бассейн с пенистым водопадиком, стучит каблучками к выходу…

– Ваш дублёр или, как вы сказали, напарник стрелял в безоружную женщину?

– Она его глаза в глаза увидела, сообщила бы приметы в полицию, выбора не было, – Веняков, как если бы вдруг устыдился собственного человекоподобия, весь покоробился и утонул в кроваво-красном свечении.

– Спустя годы угрызения совести не замучили? Э-э-э, время ведь многое заставляло пересмотреть. В моде тема покаяния.

Разгорались, приближаясь, фоновые лампадки.

– Нет, угрызения не замучили, за какие грехи прикажете каяться? – вынырнул из зарева Веняков, сухонький, как показалось, посвежевший, но исполненный пурпурной торжественности, – каяться не в чем, мы уничтожали врагов социализма.

Камера невзначай скользнула по кинжалам, скрещённым шпагам, задержалась на сабле, наполовину вытащенной из ножен; кровоточил фон.

– Он… тот враг социализма, нерусский был?

– Изучали его родословную до седьмого колена – поляки, прибалтийские немцы, русские, он воспитывался в набожной католической семье.

– Хорошо хоть обошлось в роду без евреев, а то бы национал-патриоты наши… – пошутил, не глядя в камеру, Белогриб.

– Ну-у, евреи-то как раз по нашу сторону баррикад толпились, – Веняков едва разжал губы, ответил на шутку шуткой.

– Французские шпики не замечали опасного столпотворения?

– Продажные бездарности! Потом в Испании от души повеселился, когда в газетах беспомощные полицейские отчёты о нашей операции прочитал.

– Правда ли, что на даче Полевицкой анархисты начиняли бомбы? И она, говорят, даже продавала людей… маска с хлороформом и…

– Правда. Она была ценнейшим спецагентом, была вне подозрений у тупых монархистов, без неё генералов, Миллера и Кутепова, нам вряд ли удалось бы заполучить, а этому… из Биаррица, шаг всего до её разоблачения оставался, вот Центр и распорядился срочно – убрать. Как она пела… замело тебя снегом, Россия… зал рыдал… как тосковала она по родине…

Обагряясь, высветился опять самурайский меч.

– Да, вы, хоть и франкофил, ценитель французской культуры и гастрономии, тоже нелегалом помаялись на чужбине, понимаю, сочувствую. Я вот из Венеции сбежал только что, поверите ли, на второй день карнавала с фестивалем потянуло домой, в Москву; даже на фейерверк не остался после концерта во дворце Грасси… Послушаем?

Полевицкая, одолевая шорохи, потрескивания лет, запела.

У обоих навёртывались на глазах слёзы.

– Увы, это, возможно, последняя программа популярного цикла, увы, – обрюзглый усач в переливчатом мешковатом костюме, выпутавшись из проводов микрофона, эффектным жестом вывернул карман брюк, – раскол в холдинге «Тревожная молодость», предстоящая покупка его с целью перепрофилирования глянцевым магнатом, лишают нас поддержки, уверенности в завтрашнем дне, но… но не будем о грустном. В самом совершенстве лазерных дисков, в их безукоризненном звучании есть что-то безжизненное, не так ли? – приободрился, хлопнул в ладоши на манер циркового фокусника.

Под шквальные аплодисменты на сцену вынесли тёмно-синий, с налётом седины коленкоровый чемоданчик, поставили на столик красного дерева с гнутыми ножками; по ступенькам легко взбежал престарелый консультант в джинсовой курточке, нагруженный кипой любимых пластинок в затрёпанных цветастых конвертах; не в силах сдержать чувств, пока ставил, мурлыкал: в парке старинном… белое платье мелькнуло…и вот уже всех понесла и закружила мелодия, далёкий надтреснутый голосок выпевал женечкин вальс…

– Мы не только послушаем старые вальсы, фокстроты, танго, но и посмотрим! – усач вызывал на сцену танцевальные пары, консультант брался за головку на металлически-блестевшей изгибистой шейке; Соснину вспомнился Душский, судорожно крутивший ручку завода; всплыл и «Автопортрет с патефоном».

Консультант тем временем не переставал мурлыкать отжившие шлягеры, на показ выдвигал уголком из бока коленкорового чемоданчика коробок с иголками, напоминал как надо менять иголку. Затем, отринув услуги танцоров, сам страстно ввинчивался в глубоком приседе подошвой в сцену и вертел, вертел тощим задом, потом, полусогнувшись, озорно засверкав глазками, трясся, будто в трансе, с гнилой улыбочкой – изображал запретные твист, шейк… Сальные волосёнки слиплись, ногу свело…

Сорвал овацию.

Кланялся.

Возвращается, волоча за руку Заречную. При свете узнаёт её, взмахивает рукой с револьвером.

Заречная кладёт ему голову на грудь и испуганно всхлипывает, косясь на револьвер. Сцена постепенно наполняется светом.

Треплев растроганно: это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа томилась ужасно. Снимает с неё шляпу, тальму, шарфик. Заречная покорно стоит. О, моя добрая, моя ненаглядная! Не будем плакать, не будем. Вытирает слёзы с её лица.

Заречная: здесь есть кто-то?

Треплев: никого.

Заречная: заприте дверь, а то…

Треплев: никто не войдёт.

Заречная, настойчиво: я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери.

…я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

Заречная, растерянно: зачем он так говорит, зачем он так говорит?

Треплев: я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, чтобы я ни писал, всё это сухо, чёрство, мрачно, останьтесь здесь, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами.

Заречная в панике быстро надевает шляпу и тальму, причём шарфик соскальзывает на пол.

Треплев: зачем, зачем? Бога ради… В голосе угроза, поднимает руку с револьвером; Щёлк.

– И как складывалась ваша жизнь, когда вы, исполнив патриотический долг, покинули невидимый фронт? Столько вместило прошлое! Едва припоминается мне известная аналогия между человеческим мозгом и телевизором, между человеческим сознанием и многоканальным телевизионным потоком, как я, отравленный эфиром, силюсь вообразить фантастическое богатство героических картин, которые проносятся перед вашим мысленным взором…