– Это то, о чем вы говорите?
– Да.
– Пожалуйста, осмотрите его и сообщите суду, что это.
Взяв эту пленку и подняв её к свету, Миндиш даже заулыбался – это смахивало на то, как ведут себя дети – щеки надуваются, а из носа раздается громкое сопение в предвкушении момента раскрытия тайны. Он явно был идиотом. Однако, перед произнесением слов, которые отправили их в могилу, он повернулся и все-таки кинул мимолетный взгляд на Рошель, глянув на какой-то миг в её глаза с той же идиотской, замершей на его лице, улыбкой и абсурдно важным дентальным рентгено-слайдом в своих толстых как брёвна пальцах. В серых поросячьих глазенках этого дантиста она, наконец, нашла то признание, которого от него так ждала. Это было корявым признанием его понимания решающей роли этого момента в исходе как этого судебного процесса, так и всей их жизни, хотя она оцепенела, когда по тону этого сообщения поняла, что он не чувствует себя предателем …
(посмотрим на роман как на совокупность рассуждений. И как же поживает наш палач? Ныне это тихий, уважаемый гражданин, уже на пенсии, который числится даже в телефонной книге Ионкерса)
… отнюдь, он вел себя вовсе не как предатель, молящий о прощении, в нем не было никакой мольбы о прощении. Вместе с тем она не наблюдала в нем ни какой-то осознанной ненависти к ним, позволявшей ему найти оправдание своему предательству их, ни зачарованного взгляда зомби, ни актерского позирования, разыгранного для суда соучастником заговора – ничего подбного. Его взгляд демонстрировал его товарищескую преданность к своему товарищу, верность одного соратника по самоотверженной борьбе к другому соратнику. Дескать, «Я не могу сообщить ничего кроме этого, но на данный момент ты должна понять, что и почему здесь происходит.» В его взгляде отражалась незавидная доля его, одного из двух товарищей, полная ужасной тоски и безнадежной страсти к второму товарищу, а также надежда первого на то, что они оба знают о сексуальной природе этой страсти. И тут вдруг Рошель повернулась, чтобы взглянуть на своего мужа. Эшер, склонившись над столом, неистово что-то писал, а за его плечом словно скульптура, олицетворяющая все бремя людского бытия, сидел её муж Пол, прямой как кол и зажмурившись от муки, которая подняла вверх уголки его рта. Сейчас они все трое, покинув этот судебный зал, перенеслись обратно в тот летний лагерь «Пейн-Лодже». Там в потемках той ежевичной ночи под гомон оркестра скрипачей-сверчков и трубачей-жаб эта троица, Миндиш, Пол и Рошель, вскидывали свои сомкнутые руки и, ныряя сквозь арки своих рук, сплетались замысловатыми, витиеватыми кружевами, восхищая своих собратьев неким народным танцем неземной красы и божественной грации. Её вдруг пронзила потрясающая догадка о том, что Пол вовсе не нуждался в перехвате этого взгляда Миндиша для понимания всей сути событий. Что все то время, пока она ограждала его от своего смертельного предвидения, он также скрывал от неё свое главное предчувствие. И что это осознание, охватившее её в данный момент, было тем же пониманием, которое её муж уже и сам вынашивал в себе и про себя.
В одном из её последних писем к нему была такая фраза: «Рискователь остается бесправным», в которой он не увидел ни какой-либо логической связи с контекстом, ни какого-то переносного смысла. А ведь подоплекой этой фразы была одна из тех несчастных бесед, которые им позволяли вести через проволочную сетку раз в неделю. По сути это была супружеская перепалка – тихая, но напряженная, лихорадочная и тошнотворно- унизительная, где он пытался получить её одобрение на то решение, которое принял в одиночку за них обоих, насчет тактики их защиты, представляющую риск для их жизней. После того, как была отклонена их третья апелляция, она прекратила всякое общение с мужем. Обычно это объяснялось её известными психическими проблемами и суд раз в неделю предоставлял ей для лечения психиатра. – Они хотят, чтобы я привыкла к мысли о смерти, – писала она Эшеру. Но Полу она в последний месяц их жизни писать не хотела, и даже неясно, повидались ли они накануне казни, хотя обычно считалось, что повидались. И, возможно, что они все-таки встретились – для их последнего перед смертью танца, для их примирения в пылу любви и ужаса, пока тюремщики убегали по коридору, слыша, как стонут камни и тарахтят решетки. А они судорожно извивались, тряслись и трепетали так, словно подверглись какой-то групповой процедуре электроказни.
– Мне тебя жаль, Дэнни. Ты, похоже, совсем рехнулся, – сказала ему Линда Миндиш, яростно воткнув окурок в пепельницу. – Вот почему ты хочешь увидеть моего отца? – Она нервно засмеялась. – Да что ж это такое, прости-господи! – Она встала, разглаживая на себе блузку и юбку.
– Ты мне не веришь?
– Бедный измученный мальчик. Я знала, чего он хочет. Как-то выкрутиться. Ты представляешь? – она повернулась к Дейлу. – Ты когда-нибудь слышал такую шаткую, хрупкую чепуху? Боже мой. Слушай, Дэнни, от моего отца тебе ничего не обломится. Господи, мне аж тошно, когда я об этом думаю! Дай-ка я скажу тебе кое-что, потому что мне пора идти. Я уже и так потратила на тебя слишком много времени. И имей в виду, я не боюсь тебя и тех проблем, что ты мне причинишь. У нас тут все схвачено – затеешь что-нибудь, пожалеешь. Папа не рассказал и половины того, что мог бы. Они участвовали во всевозможных операциях, которые так и не всплыли в этом судебном процессе. У них были свои кроты в областях разработки космических и ракетных технологий, бактериологического оружия – короче, во всех сферах. Твои родители возглавляли целую шпионскую сеть. Именно они рулили всей этой кухней – все планировали, подкупали нужных людей. Они шпионили за лазерными технологиями ещё тогда, когда о лазерах никто ещё даже не слыхивал. Короче, они шпионили за всем. Так что не надо лезть ко мне со своим червячным выражением глаз и вешать мне эту лапшу о том, что мой папа подставил твоих предков. Или даже о том, что он вообще был способен подставить кого-либо. Ты не сможешь так легко от этого отмахнуться. Твои предки были такими, как они были, и ничего с этим не поделаешь. Версия другой пары? Прости господи, да это просто убого!
– Линда, пойми, что я проехал сюда три тысячи миль, не для того, чтобы послушать лишь легенду о своих предках. Вот в чем суть дела. Нельзя ли мне стакан воды? – спросил я, вставая. – Просто скажи, где кухня, и я сам налью себе.
– Нет уж, будь здесь, – ответила она. – Я сама принесу тебе. А потом я хочу, чтобы ты ушел.
Когда она вышла из комнаты, я спросил адвоката: – А где Селиг?
Взглянув на меня, он ничего не ответил, как будто бы без руки Линды на его спине он был лишь бревном. – Селиг! – крикнул я. – Селиг Миндиш, ты здесь!?
Линда вернулась со стаканом воды в зеленом пластиковом стакане. – Ты зря напрягаешь свои легкие. – ответил адвокат, поднимаясь, после чего они оба наблюдали за тем, как я пью воду.
– Эх, Линда, – сказал я, представляя себе, что мы стоим рядом в тесноте многолюдной вечеринки, – что с тобой случилось? Ты уже не та молодая хипстерша, которую я знал раньше. Помнишь, что случилось, когда русские сделали свою атомную бомбу? Все ведь изменилось, верно? Ситуация в мире стабилизировалась, сверхдержавы её охладили, и это дало всем нам немного времени. К тому же из-за этой бомбы Россия фактически вышла из мировой революции. Ведь пока она перенапрягалась созданием своей бомбы, это сильно тормозило её. Но в этом были и свои позитивные моменты. Открылись совсем новые возможности деятельности, партизанская борьба, партизанские войны, восстановление древнейших революционных возможностей – вот что случилось, подружка. Революция снова вернулась к народу. И посмотри на мир сегодня. Он устремлен к собственному образованию. Он возбуждён, подружка, и торчит как эррегированный член. Так вот, если мои родители в своё время сделали своё дело и все это результат их действий, то неужели ты всерьез думаешь, что я пытался бы откреститься от этого?
