Приблизившись к вершине горы, они увидели каменную будку, в которой группа людей якобы ожидали автобус. Когда же тот приехал, то после высадки пассажиров он с шипением закрыл двери и скрылся за гребнем горы, но ни один из торчавших на остановке людей не пожелал сесть в автобус. Дэниел пригляделся к ним. Одна бабенка была в слишком маленьком свитере, длинной свободной юбке, белых спортивных носках и домашних тапочках. Один тип был в кальсонах, на другом – ботинки с обрезанными носами, грязная голубая саржевая куртка и коричневые брюки. С ними явно было что-то не так. Они кривлялись – чей-то рот улыбался в никуда, потом переставал улыбаться, то улыбался, то не улыбался, а чья-то голова моталась в неистовом несогласии. Многие из них прижимали к своему животу коричневый бумажный мешок, плотно скрученный в рулон. Казалось, что в этих мешках они хранили свои жизни. Дэниел на всякий случай взял Филлис под руку. Как только они поравнялись с автобусной остановкой, эти чудики выбежали из будки, рассредоточились и стали кружить вокруг них как стайка голубей, подбегая и отскакивая с их пути. Когда же пара миновала киоск чудики снова собрались вместе в киоске, где стали беспокойно суетится. Но не все – тип в кальсонах побежал перед визитерами, то и дело оглядываясь на них через плечо, когда они вошли на территорию больницы. На бегу он вращал одной рукой наподобие лопасти ветряной мельницы, словно бы пытаясь избавиться от скрученного в рулон бумажного пакета, зажатого у него в кулаке. За ним в конце обсаженной деревьями аллеи (душный смог очищался в их зелени), виднелись башенки желто-кирпичного здания государственной психбольницы Вустера.
ТАК ВОТ КУДА ОНИ ИДУТ!
Выдержка из Дартмутской библии: «Пророк Даниил – Маяк Веры во Времена Гонений. Немногие книги Ветхого Завета были так насыщенны тайнами, как Книга Пророка Даниила. Хотя она содержит некоторые из самых известных библейских историй, девять из её двенадцати глав описывают странные сны и видения, которые веками озадачивали читателей».
Возможно, следовало бы начать эту историю с вечера накануне Дня поминовения, когда раздался тот звонок телефона. Дэниел и его жена-молодуха занимаются сексом в их хавирке на 115-й улице. Музыка группы «Роллинг-Стоунз» молотит воздух словно учащенный пульс моей эрекции. И вот я напоследок поимел её рачком, заторчав от её юности и скромности, от её белокурых волос, упавших ей на глаза, от её слёз, стекающим словно капли любви по этим длинным прямым белым прядям её волос. Телефон уже вот-вот зазвонит. Проблема Филлис в том, что, когда она под кайфом, все её тайные комплексы вылазят наружу. Она становится совершенно зажатой и ранимой, а наши перепихоны её угнетают. Филлис выросла в бруклинской квартире и её «цветочный» образ жизни был установлен как принцип. Её миролюбие – это тоже один из её принципов, её длинные волосы, её любовь ко мне – всё это её принципы. Политические решения. Она курит дурь из принципа и на этом я её беру. Все её инстинктивные беспринципные убеждения всплывают на поверхность, её колени сжимаются. И вот она становится секс-мученицей.
Наверное, именно поэтому я на ней и женился. Итак, телефон заходится трезвоном, а нежная Филлис из Бруклина страдает от очередного вторжения внутрь неё, а её мучитель Дэниел нежно набирает в ладони нежную плоть её булок и попутно проверяет её добродетельность, её материнский инстинкт, её разреженность, её покоримость, её резервуар, её масляную ванну. Он исследует мини-географию её отдаленных островных архипелагов, эту геологию её гландулярных выпуклостей: сталинистских и троцкистских – первые растут сверху вниз, вторые – снизу вверх, а может и совсем наоборот. И когда нам не хватает лишь парочки секунд до очень крутой кончины, вот тут то и раздается звонок. Это же телефон звонит. Телефон? По-моему, это – телефон.
Но как мне заставить эту сцену отразить все детали красоты Филлис – аденоидно-хрипловатый голос, острый носик, белую кожу и бледно-голубые польские глаза? Или взять хотя бы её завышенное ожидание от жизни, типичное для девчонок-малолеток школьной субкультуры. Как оно будет мириться с долгами, которые все мужья выплачивают за свои злоупотребления. Даже в этом нашем браке возрастом менее двух лет в ответ на её ласки были уже бурные проявления моей робкой доброты, проступающей на поверхности как волшебная акварель. Хотя если бы кто-то пожелал составить обо мне первое впечатление на основе последнего признания, то вряд ли я вызову у него симпатию. А если я хочу привести эпизод, где в момент прихода беды я веду себя наименее достойно, то почему бы не начать с того эпизода, где я поздней ночью брожу среди стеллажей библиотеки, выискивая себе диссертацию?
Государственная психбольница Вустера расположена неподалеку от Трассы №9 в Вустере, штат Массачусетс, на вершине холма с видом на озеро Квинсигамонд-Лейк – настолько тихого водоёма, что оно славится командными регатами. На самом деле больница состоит из двух корпусов: старого и нового. Новый, расположенный подальше, ближе к лесу, нас не интересует. В ней нет ступенек, она предназначена для пожилых пациентов. Старый корпус была построен на рубеже веков и был спроектирован с идеей, что безумие можно ублажить с помощью окружения архитектурной красотой. Здание выполнено в мрачном викторианском стиле, с дубовыми арочными дверями и окнами со средниками. Ещё один интересный факт заключается в том, что, вопреки распространённому мнению, это единственный дурдом, который не переполнен. На самом деле, к моменту помещения туда Сьюзен он был полупустым. Это связано с тем, что современные методы терапии, включая транквилизаторы, избавляют от необходимости отправлять в тюрьму каждого психа, живущего в Вустере, штат Массачусетс, или его окрестностях. Свежая идея заключается в том, чтобы помещать туда только тех пациентов, которые не могут позаботиться о себе на воле или склонны к убийству. Но даже для таких пациентов предусмотрены программы поездок по выходным к себе домой, если, конечно, таковые имеются, а также другие подобные привилегии. По теории лечебной для пациента является его нормальная среда обитания. По теории человек хочет вернуться домой.
Дэниел нашёл свою сестру в Женском холле. Стены там жёлтые, охровые и бежевые. Потолок бежевый. Кресла с трубчатыми хромированными подлокотниками и ножками и обивкой тёмно-зелёным кожзамом. В холле два телевизора, по одному с каждой стороны комнаты, и стойка для журналов. Сьюзен была единственной пациенткой в холле. Сотрудница в белой униформе с белыми чулками, которые обычно делают ноги толще, сидела, сдвинув ноги вместе, на прямом стуле у двери. Она теребила волосы и читала журнал Современный экран: «Любит ли Дик Лиз на самом деле? Позвольте мне продемонстрировать свою добросовестность, задав этот вопрос самому. Я не думаю, что он действительно любит её. Я думаю, она ему лишь нравится. Я думаю, ему нравится покупать ей невероятно дорогие вещи и периодически потрахивать её в постели. Я думаю, он любит жизнь, внимание камеры, весомую важность каждого своего пердежа. Я думаю, ему нравится мошенничество грандиозных масштабов. Думаю, если бы их судили до конца жизни, он бы может полюбить её.»
Они одели Сьюзен в один из тех больничных халатов без пояса и воротника и мягкие тапочки. У неё отобрали большие бабушкины очки, которые всегда, казалось, подчёркивали широту её ума и искренность интереса ко всему, на что она смотрела. Она прищурившись уставилась на Дэниела этими милыми голубыми глазами близорукой девочки. Разглядев, что это он, она перестала смотреть на него и откинулась на спинку кресла. Она сидела в кресле зелёного дерматина, положив руки на трубчатые хромированные подлокотники, а подошвы её тапочек прижались к полу. Выглядела она ужасно. Её тёмные волосы были зачёсаны назад так, как она никогда бы сама не сделала. Она всегда делала пробор посередине и завязывала на затылке. Кожа её была пятнистой. Она не была маленькой, но, сидя здесь, физически выглядела маленькой. Не глядя на него, она подняла руку, её пальцы скользнули к нему – скучающий, шутливый жест, от которого сердце забилось быстрее. Он взял протянутую руку обеими руками, думая: «О, родная моя бедняжка!», затем поцеловал тыльную сторону её ладони, думая: «Это она, это по-прежнему она, что бы она ни делала», – и только потом заметил перед глазами бинтовую повязку на её запястье. Когда он его хорошенько рассмотрел, она забрала руку.
