Десять минут Дэниел сидел рядом с ней. Он сгорбился и смотрел в пол, а она сидела, запрокинув голову и закрыв глаза. Вместе они напоминали уравновешивающие половинки часовой скульптуры, которые менялись местами с боем курантов. Он думал, что знает, что это такое – это чувство угнетенности. Ты задыхаешься. Какая же это горечь. У него самого были такие приступы. Люди странно смотрели на тебя и говорили с тобой по коридорам. Ты не знал, что делать. Что-то разорвалось, рушились намерения, забывалось, чего можно ожидать от жизни. Ты не мог смеяться. Ты был в ужасе от себя, и этот ужас был настолько явным, что один взгляд в зеркало обжигал сердце и ослеплял глаза.
Дэниел, должно быть, вздохнул. Сьюзен протянула руку и легонько похлопала его по спине. – Они по-прежнему дрючат нас, – сказала она. – Гудбай, Дэниел. Руби фишку.
Он напряженно прислушивался. Он не был уверен, сказала ли она «Гудбай» [Всего хорошего] или «Гудбой» [Хороший мальчик]. Он ещё немного подождал, но она больше ничего не добавила или хоть как-то дала понять, что знает о его присутствии в палате. Прислонясь плечом к оконной раме, он смотрел в окно, которое было зарешечено. Он видел Филлис, играющую с малышом внизу на склоне холма, на вершине которого была кирпичная подпорная стена, а за ней – парковка, заполненная машинами пастельных тонов. В поле его зрения вкатился тёмно-синий «Шевроле», в котором он узнал машину Луинов. Дальнейший обзор заслоняла вершина кирпичного портика, закрывавшего ступени главного входа в больницу.
Не расходуя лишних слов и даже не осознавая, что он был здесь, Сьюзен смогла возродить в нём прежнее сладостное чувство семьи и напомнить ему о том, что его жена ему не ровня, а ребёнок ему совсем ни к чему. А поскольку они сами виноваты в своем сиротстве, то это отменяет все его обязательства и отделяет их от всех других людей и что это навсегда, даже если он потом будет это отрицать. Хотя я вообще-то и не пытаюсь этого отрицать. Только я оставляю за собой право жить с этим по-своему, если можно. В Сьюзен хранится некий роковой семейный дар приобретения определённых убеждений. Она всегда с самого детства вставала на некую позицию. Всегда выступала как моралист, как судья – это правильно, а то неправильно, это хорошо, а то плохо. Свою личную жизнь она беспечно выставляла напоказ, мол своих желаний нечего стыдится, с ними не надо обращаться так же осторожно, как большинство людей. Она прямо кипела этой агрессивной моральной откровенностью, кичилась этим девчачьим видом, шумным, изощренным, до боли честным. И все её начинания всегда заканчивались полным крахом. До увлечения политикой она увлекалась наркотой, до наркоты – сексом, до секса у неё были вспышки гнева, а до этого она уверовала в Бога. Вот один мелкий факт: Когда-то давно, одним июньским вечером 1954 года, а точнее, 22 июня, ровно в десять вечера, Сьюзен принесла мне слово Божье. Это было во время вечернего бейсбольного матча между «Янкиз» и «Бостон-Ред-Сокс». Элли Рейнольдс был на подаче за «Янкиз», и в начале седьмого иннинга счет был по нулям. У «Бостона» был один аут, и на первом поле был игрок. Джим Пирсолл забил и счёт стал 3:1. Рейнольдс взял сумку с канифолью. Комментатор Мел Аллен как раз говорил, что мячи на базе – это всегда проблема, и пока он говорил, раздался короткий гудок, как это бывает по телевизору, возвещающий о начале нового часа. В этот момент восьмилетняя Сьюзен и я, тринадцатилетний, сидели, не отрывая глаз от экрана. Элли Рейнольдс бросил мешок с канифолью, поднял козырёк бейсболки и наклонился вперёд за табличкой. И вот тут Сьюзен заявила мне, что Бог есть.
– Он примет их всех, – прошептала она. – Он примет каждого из них.
О, Сьюзи, моя Сюзанна, что ты наделала? Ты же жертва международной моральной пропагандистской машины! Они же сделали из тебя морального торчка! Они уничтожили твои волосы, отняли у тебя бабушкины очки и одели тебя в этот больничный халат. Ты только глянь, что они сделали, Сьюзен, глянь, что они с тобой сделали ...
ПРИРОДА И ФУНКЦИЯ БОГА КАК ЭТО ПРЕДСТАВЛЕНО В БИБЛИИ
Именно это Бог и делает в Библии – как сказала маленькая девочка, «он принимает людей». Он заботится о них. Он вершит эту монументальную справедливость. О, эти проклятия, увещевания; язвы, рассеяние, разорение, побои, расправы и растерзания. Потопы. Пожары. Интересно отметить, что Бог как персонаж Библии, похоже, почти всегда озабочен идеей признания его человечеством. Он постоянно провозглашает Его Главенство, вознаграждая тех, кто его признаёт, и наказывая тех, кто не признаёт. Он творит замысловатые трюки. Он заручается помощью праведных от природы людей, которые становятся посланниками, носителями его чудес или спасают свой народ. Каждая эпоха должна пройти через испытания, чтобы добиться Его признания – или, другими словами, каждое поколение должно заново усвоить урок Его существования. Драма в Библии всегда заключается в конфликте тех, кто учился, с теми, кто не учился. Или в испытании тех, кто, как кажется, способен учиться. В этом контексте поучительно на мгновение остановиться на жизненном пути пророка Даниила, безусловно, незначительной, если не совершенно апокрифической фигуры (или фигур), которая без особого удовольствия служила нескольким царям в пост-Александрийских империях. Для Даниила и его единоверцев настали трудные времена, ибо они – граждане второго сорта, живущие в отчётливо враждебной среде. Но в этом своеобразном симбиозе языческих царей и мудрых подданных-евреев Даниил, по-видимому, способен смягчить худшие проявления правителей по отношению к своему народу, предоставляя себя для толкования снов, видений и ночных явлений. Сны, видения и ночные явления, по-видимому, были профессиональным риском древних правителей. Как правило, царь (Навуходоносор, или Валтасар, или Кир) видит сон, который не может понять. Он обращается за советом к своим многочисленным приближенным – магам, астрологам, прорицателям, халдейским мудрецам. Как правило, они ему помочь не способны. В качестве последнего средства вызывают еврея Даниила. Даниил кажется скромным, храбрым и скорее верным Богу, чем мудрым, ибо именно благодаря молитве и верности Богу он узнаёт от Него, какие толкования снов ему следует представить царю, чтобы избежать казни. В одном случае ему даже пришлось вспоминать один сон царя перед его истолкованием поскольку тупой Навуходоносор забыл его. За эту мудрость Даниилу присвоили духовный сан в традиции Иосифа, а до него – Моисея. Хотя это и не синекура. На ум приходит Чарли Чаплин, которого каждый вечер приводил к себе домой один толстый, богатый пьяница, а на следующее утро, протрезвев, выгонял его. Это как в случае с переменным током, он хотя и переменен, но весьма постоянен. В какой-то момент хитрые халдеи обвиняют трёх братьев Даниила в святотатстве, и царь приговаривает их к смерти в раскалённой печи. Бог позаботился, чтобы они выжили в огне, но Даниилу пришлось хорошенько потрепать нервы. В другой раз Даниила по аналогичному обвинению бросают в яму со львами, но он проводит целую ночь невредимым. Его жизнь – это череда столкновений, не последнее из которых – это унижение своего хозяина перед всем народом: – Ты сам купил себе это, мой Царь. «Бог отмерил царствование твоё и положил конец ему. Он взвесил тебя на весах и ты не прошел испытание…» Впрочем это работа не для человека, чувствительного к громким звукам или яркому свету. Даниил переживает три правления, но ценой значительных личных потерь. Ближе к концу жизни его прозрения становятся более размытыми, апокалиптическими, истеричными. Однажды ночью он мучился своим кошмаром – странное и пугающее видение, в котором мелькают звери, моря, небеса, пожары, бури и Старец на престоле, но по иронии судьбы, он не не мог понять значение фразы: «Я, Даниил, скорбел духом своим внутри плоти моей и видения головы моей тревожило меня… Думы мои очень тревожили меня, и обличье мое изменилось во мне, но я сохранил вещество в сердце моем».
