Вот, пожалуй, и всё о пророке Данииле, маяке веры во времена гонений. (Надо совсем отчаяться, чтобы читать Библию.)
Итак, пятеро взрослых людей пытаются вызволить двадцатилетнюю девушку из государственной психбольницы в День памяти. Это нереально. Сегодня не рабочий день. Некому оформить её документы, выписать её, проверить её состояние. Некому позволить ей уйти. Я в ярости. – Давайте просто заберём её! – ору я. Но меня не слушаются. Роберт Луин, доцент юридического факультета Бостонского колледжа, не позволяет сделать этого, и его жена, Лиз, убеждает меня вести себя серьёзно. А доктор Дуберстейн, этот пресловутый доктор Алан Дуберстейн, постоянно и впустую звонит куда-то из телефонной будки. Дуберстейн, низенький костлявый мужичонка с писклявым голоском, получил ранение на Второй мировой и его лицо было изуродовано пластической хирургией. Его прямые волосы словно пришиты к черепу, кожа как штукатурка, брови отсутствуют. И в эту кошмар-рожу он суёт ещё свою курительную трубку. На его полосатом галстуке пятна, а его коричневые туфли-броуги нуждаются в чистке.
– Мне сказали, что проблем не будет, – настаивает он, обращаясь к медсестре приёмного отделения. – У нас здесь ждет машина скорой, которая обходится этим людям в тридцать пять долларов в час.
– Ничего не поделаешь, – говорит медсестра приёмного отделения. Она крупная и приветливая. Полиция штата доставила сюда Сьюзен с автострады и это делает её объектом общественного внимания. – Её нужно выписать как следует, – терпеливо говорит медсестра. Должно быть, так она разговаривает с маньяками. Этим мелодичным голосом. – Я не могу этого сделать, и вы не можете. Мы даже не напечатали приемный диагноз.
Я меряю шагами вестибюль и колочу кулаком в ладонь. Филлис сидит на скамейке, наш малыш сползает с её коленей. Её серьёзное лицо следит за мной, она затаскивает малыша обратно, он упирается, она-таки затаскивает его. У меня не было особого желания вызволять её отсюда принудительно. Но я очень завидовал этому её умению делать все с помпой, с подъемом общественного резонанса – этот дар она унаследовала от наших родителей. Тут я подумал о том, что толку ей от общения с Дуберстейном (как и нашим усыновителям) – как от козла молока. Она годами посещала доктора Дуберстейна, но как-то раз призналась мне, что потеряла к нему уважение, когда узнала, что он дважды в неделю играет в гольф. «Тогда зачем ты ходишь к нему, Сьюзен?» – Затем, что это снижает волнение родителей, – ответила Сьюзен, тогда студентка колледжа. «Волнение родителей»? Я начинаю чувствовать себя виноватым за нас обоих. Я кидаю взгляд на супругов Луинов: бледные, встревоженные, опять на линии огня. Терпеть не могу чувствовать себя виноватым. Начинаю их отчитывать. Мол, надо было позвонить мне раньше, вчера я бы нашел основания вытащить её отсюда. – Что вы от меня пытались скрыть? Какой в этом был смысл?
Наша приемная мать, Лиз, миниатюрная женщина в блузке и короткой юбке, туфлях на низком каблуке и с сумочкой через плечо – любопытная смесь Женского военного корпуса образца 1945 года и увядающей венской чаровницы на новый лад. Она садится на скамейку рядом с Филлис и берёт у неё малыша – неосознанный материнский жест, который ублажает Филлис, ибо он вводит её в семью. – О, Дэнни, – говорит Лиз, – не валяй дурака. Никто тут ничего не скрывает. Ты же где-то там, а мы здесь. Мы – её родители. Мы все контролируем. И если кто-то из семьи сможет остаться здесь на сутки, то в чем проблема? Не могут же все сразу все бросить и сидеть здесь!
Похоже, она воспринимает всю эту ситуацию с большей стойкостью, чем отец, который своим мягким голосом обращается к Дуберстейну, предлагая различные варианты действий: – Есть же врачи, которые работают даже в День поминовения. Найдите главного дежурного врача. Поговорите с ним. Если его нет в здании, узнайте, где он, и позвоните ему. – Отец боготворит Сьюзен. Но, похоже, её выходки всегда ввергали его в глубокую задумчивость. А сейчас она в наихудшем из своих состояний и совершила наихудший свой поступок. Наверное, ему пришло в голову, что этот наш стиль жизни ведет нас к полной деградации, путь наших жизней к гибели.
Четко аргументируя свою позицию, он отклоняет моё безвольное обвинение. Он напомнил, что я давно отказался от права на материальное обеспечение Сьюзен. Поэтому кто я такой, чтобы указывать им, что делать иди не делать? Но он гарантирует мне мои права. – Пойдемте на улицу, – предлагает он. Мы все ждем на парковке, пока Дуберстейн отправляется на поиски медицинского администратора. Женщины с младенцем сидят в машине Луинов, Шевроле Импала 1965 года с ручной коробкой передач, оставив двери открытыми. Мы с отцом, стоя спиной к больнице, присаживаемся на решётку радиатора машины и смотрим вниз по склону. Позади нас, у входа, ждёт изящная красно-серая машина скорой помощи. Шофер спит за рулём, надвинув на глаза свою кепку. Склон усеян пациентами, сжимающими в руках коричневые бумажные пакеты.
– Мы знали, что она в депрессии, – говорит Роберт Луин. – Мы хотели, чтобы она приехала домой на выходные. Но она сказала, что ей нужно уехать. Она не выглядела столь уж плохо. Она посещала занятия. Она выполняла свои задания. – Отчим с каждой минутой выглядит всё старше. За попытку дезертирства Сьюзен он, конечно же, винит себя. Моя мачеха, если даже и думает то же самое, то виду не подаёт. Мне приходит в голову, что они не позвонили мне сразу, поскольку боялись моей реакции. Они не были уверены, что Дэниел не способен на то же самое, как будто поступок Сьюзен заразителен.
Тревога ожидания – это всё, на что может надеяться отчим этих пасынков Роберт Луин. У него даже не было поддержки в виде фактора собственных генов. Меня охватывает такая грустная нежность к нему, что я приобнимаю его за плечо. Он же отнюдь не бездельник. Он пашет как дьявол, состоит в разных комитетах, занимается юридической практикой в пользу бедняков и пишет статьи для юридических журналов. Кроме того занимает важный пост в АСЗГС (Американский союз защиты гражданских свобод). А ещё он популярен среди своих студентов, то есть сидит занозой в заднице декана его колледжа, и является демонстрантом против рекрутов фонда «Доу-Кемикэл». Когда у него есть время он любит читать журнал «Нью-Йоркер».
Ни один из супругов Луинов не готов был пожалеть о добре, которое они сделали для нас со Сьюзен. Невзирая на всю нашу жестокость. А мы с ней – реально ужасные и подлые люди. Я имею в виду, реально подлые. Но они должны понять, что мы не желаем им вреда, кроме вреда в форме нашей любви к ним. В этой все семье понимают, что мифологическое бремя поступков гораздо мягче, чем их последствий. Мы с сестрой никогда не сможем причинить им полный вред – вот в чем заключается спасительная благодать. Ибо право нанесения непоправимого ущерба имеют лишь кровные родственники.
Внезапно Дэниела охватило сильное сладостное ощущение праздника. Солнце пыталось выглянуть из-за туч, тёплый лёгкий ветерок пасмурного дня шалил вокруг глаз, и он пребывал здесь в кругу всей своей ближайшей семьи, любуясь этой воистину чудесной панорамой Вустера, Массачусетс. Сейчас он даже был благодарен Сьюзен за то, что она немного скрасила тревожную будничность его аспирантской жизни. С сестрой всё будет в порядке. А тем временем здесь разворачивалась драма – сладостная и неотвратимая аккумуляция слабых, рассеянных импульсов непофигизма. Роберт Луин, почувствовав симпатию пасынка, стал тепло отвечать ему взаимностью. Всё ли у Дэниела в порядке? Хоть ели они с Филлис что-нибудь с тех пор, как ушли из дому этим утром? Он достал из бардачка машины пригоршню шоколадных батончиков. – Эти «Милки-Вейс» повсюду, – сказал он с грустной улыбкой. И нужно было ещё позаботиться о машине Сьюзен, которая всё ещё стояла на парковке у кафе «Говард Джонсон» рядом со съездом №2 на западной стороне автострады. Этим тёплым днём отчим и пасынок мирно общались и налаживали между собой комфортные взаимоотношения, пока Дуберстейн суетился в тщетных попытках убедить начальство больницы выписать Сьюзен. Наладив атмосферу заботы между собой, мужчины хотели затем, расширяя круг своей праздной беседы, включить в него своих жён, невинного толстячка-младенца и всех остальных, кто пока ещё подчинялся силе их заботы и кого можно было спасти заботой. День становился все веселее …
