Конечно же, Бухарин был совсем не ангелом. Во время суда над ним он заявил о том, что одобрял убийства сторонников белого движения в разгар революционной борьбы. Проиграв в борьбе со Сталиным, он счел себя обязанным провести разницу между политически целесообразным убийством и партийным террором. В 1928 году, за десять лет до своего суда, он критиковал сталинскую линию на насильственную индустриализацию и сравнивал личность Сталина с Чингисханом. В сентябре 1936 года было созвано заседание ЦК для рассмотрения вопроса об исключении из партии Бухарина, Томского и Рыкова за организацию право-троцкистского заговора. Бухарин заявил, что на самом деле это сам Сталин организовал заговор, и что для достижения неограниченной власти Сталин уничтожит Большевистскую партию, а для этого ему нужно устранить его, Бухарина, и других, что и стало причиной предъявленного ему обвинения. ЦК принял решение в защиту Бухарина и проголосовал за отказ от его исключения. Обвинение в заговоре было снято. После этого в течение года было арестовано и расстреляно девяносто восемь членов ЦК (об этом мы узнаем из выступления Н. Хрущева на XX Съезде партии). Затем обвинения были восстановлены и Бухарин предстал перед судом.
Вообще-то, здесь возникают две не взаимосвязанные загадки, которые следует изучить.
1. Почему факты страданий русской нации пробуждают в американцах чувство удовлетворения?
2. Почему два штатовских копа, обнаружив в женском туалете кафе «Говард Джонсон» истекающую кровью и уже на грани смерти молоденькую девушку, отвезли её не в ближайшую больницу, а в ближайшую государственную психушку? По зрелом размышлении эти загадки не кажутся такими уж и не взаимосвязанными.
Темы для обсуждения:
1. Старый фото-постер, который я нашёл в салоне Вольво Сьюзен на переднем сиденье в картонной тубе.
2. Ужасная сцена, произошедшая прошлым рождеством в еврейской семье по адресу Бруклайн, Уинтроп-роуд, 67, дом на две семьи, построенный в стиле этого района, чтобы выглядеть как односемейный.
3. Наша безумная бабуля и чёрный амбал в подвале.
4. Собрать побольше сведений о чете Луинов, может быть, проследить за ними до Автострады, а затем до Бруклайна. Не забудь, что лишь после того, как ты сел в машину Сьюзен, ты врубился в смысл её слов: «Они по-прежнему дрючат нас. Руби фишку. Гудбой, Дэниел.»
5. Пока ты ещё не додумался до того, что делаешь что-то важное. Я хочу прояснить это, чувак. Ты предатель. Нет той дешевки, на которую бы ты не готов был потратить своё наследство. Ты из тех предателей, которые предают без всяких причин. Кто бы сидел здесь и, гоняя лысого, писал всю эту хрень, вместо того, чтобы пойти работать? Думаешь, профессор Сукеник зайдёт проверить, а вправду ли ты работаешь? Думаешь, его это волнует? А может, ты просто ищешь себе другого отца. Сколько отцов нужно одному пацану? Может тебе лучше пойти и найти себе работу? Может тебе стоит сбросить с себя какое-то бремя? Какое-то слишком тяжёлое бремя. Чтобы показать Сьюзен, как это делается!
БИБЛИОТЕКА ЗАМЕРЛА: Кто этот дикий кот, который вскакивает со стула, толкая читальный стол, и бросается к книжным стеллажам в поисках всего, что попадет под руку? Нужен ли Колумбийскому университету такой аспирант? Шарит по полкам как воришка – хватает всё, что попадается на глаза, и, спотыкаясь, бежит к своему месту с охапками вторичных источников! Из какого он факультета? Как его зовут?
6. Съездить в центр города, чтобы проведать Арти-Революционера, пройтись с ним и послушать о его подозрениях в финансовых махинациях.
7. Фонд Айзексонов.
НЕУЖЕЛИ ЭТО ТАК УЖАСНО НЕ ДЕРЖАТЬ ЭТО БРЕМЯ У СЕБЯ НА ДУШЕ, А СБРОСИТЬ ЕГО С ДУШИ, ОСВОБОДИТЬ ДУШУ ОТ НЕГО? ЧТО НЕ ТАК С МОЕЙ ДУШОЙ?
Лето 1967 года только начинается. Грядет волна сжигания призывных повесток. Грядут волнения в Ньюарке и Детройте. Молодёжь в Соединённых Штатах будет пробовать формы протеста, зародившиеся в этом столетии у буддийских монахов Южного Вьетнама. А ныне в Америке протестанты будут обливать бензином и поджигать себя спичками и сгорать заживо. Но я, Дэниел, опечаленный и томимый грустными видениями, роящимися в моем сознании, не желаю держать в своей душе это бремя.
Огромная рука адвоката Эшера тверда как стальные клещи. Будучи обычно вежливым человеком с мягким голосом, он в возбужденном состоянии терял контроль над своей огромной мощью, даже не осознавая, что пускает её в ход. Дэниел пытался вырваться, ослабить контур боли вокруг запястья, но в ответ Эшер лишь ужесточил хватку и стал тянуть ещё сильнее. – Пойдемте, дети, пойдемте, – сказал им адвокат. – С трудом они поднялись по ступеням выхода из подземки – крутой лестнице, покрытой чёрной грязью и заваленной обёртками от жвачки и раздавленными окурками. А вслед за ними поднимались жаркие ароматы из аркады торговых автоматов попкорна, пиццы, пончиков, кренделей – все эти чудеса дешёвого быстрого питания преследовали их словно крики животных из зоомагазина. Он всегда представлял себе, как они хотят, чтобы их купили.
– Пойдемте, дети, пойдемте. – Сьюзен – поменьше, полегче, ножки покороче – не поспевала за ними. Она висела на кривых руках Эшера, её туфельки тарахтели по ступенькам в поисках опоры, но едва найдя её, снова взмывали в воздух. – Мне больно! – пищала она. Зачем он их так держит? Неужто он боится, что они убегут?
– Вы делаете её руке больно, мистер Эшер, – сказал ему Дэниел. – Если вы нас отпустите, мы поднимемся по ступенькам быстрее вас.
– Чего? Ну ладно, давайте быстрей, – сказал Эшер. Потирая запястья, они взбежали наверх, легко обогнав огромного, грузного адвоката. – Не упадите! – крикнул он им вдогонку. – Будьте там, наверху.
Успокоившись, они сейчас с любопытством наблюдали за огромной толпой людей, пытающихся подняться к ним. В этом месте, где они стояли у крутого спуска в метро, сходились два воздушных потока: теплый подземный восходящий ветерок, ласкавший им лица, и холодный уличный ветер, который хлестал им в спины. Пыль, копоть и бумажные клочья носились над асфальтом. День был холодный и ветреный. Яркое солнце заставляло их глаза прижмуриваться.
Эшер, опираясь руками на колени, взобрался по последним двум ступеням. – С вами я до старости не доживу, – пробурчал он, пытаясь перевести дух. Он вытащил их из потока людей, льющегося вниз по лестнице.
Они стояли перед зданием, пока Эшер, глубоко дыша, приходил в себя. Через дорогу находился Брайант-парк и Публичная библиотека. Справа – Шестая авеню. – Нам туда, на запад, – сказал Эшер, снова беря их за запястья, и они зашагали вперед. Подождав у светофора, они перешли Шестую авеню и двинулись по 42-й улице в сторону Бродвея. Продавец в новостном киоске был в теплых наушниках. Дул резкий ветер. Дети шли, отвернув лица, Дэниел натянув на лоб краюшек своей шерстяной шапки. У него потекли сопли и он знал, что ветер будет бесить его. Ветер насквозь продувал его штаны. Перед его глазами маячило огромное серое пальто Эшера. Вдруг рука, сжимавшая ему запястье, освободила его, после чего прижала мальчика плечом к боку адвоката и попутно стала ограждать его от ветра. – Прижмись плотнее, будет легче идти, – сказал Эшер. С двумя детьми прижатыми к его бокам он смахивал на странного шестиногого зверя, шагающего по ветреным просторам Шестой авеню.
– Нам бы хоть чуточку везения, – бормотал Эшер сквозь ветер. – Если нам улыбнется фортуна. – Уткнувшись лицом в пальто адвоката, Дэниел различал уличные звуки: гудков автомобилей, их разгона и остановки, гулкий, но мягкий рокот шагающего бесчисленного потока людей, музыки из магазина грампластинок. И тут звук цоканья копыт заставил его отстраниться и выглянуть из-за пальто. Двое копов на лошадях с прямыми спинами, высокие, мужественные, на своих действительно прекрасных гнедых лошадях. Ему даже стало стыдно за свое восхищение ими, ведь он знал, что они на стороне реакционных сил.
