Адвокат сообщил им: – Теперь вы должны держаться рядом со мной и делать то, что я вам говорю. Мы немного опоздали. Отсюда я вижу, огромная толпа, это большая дань уважения. Вы должны гордиться. Когда будете стоять там, головы вверх, осанка – высоких и гордых людей, и не сутультесь, стойте прямо. Чтобы всем вас было видно. Ферштейн [Понятно]? Ничего не бойтесь. Что такое, малышка?

– Мне что-то попало в глаз.

– У нас сейчас нет времени, Сьюзен. – Пойдём.

Сьюзен откинулась назад, высвободившись из хватки Эшер, и уперлась ногами. – Мне что-то попало в глаз, – настаивала она.

– Подержи глаз закрытым. Соринка выпадет.

– Нет! Больно, – ныла она.

Эшер отпустил её руку и начал кричать. Дэниел понял, что все нервничают. Он взял сестру за руку и повёл её в дверной проём обувного магазина. Здесь они были защищены от ветра. Он снял перчатки, приподнял заднюю часть куртки и полез в карман за носовым платком. – Сними очки, – сказал он. – Не три. Убери руку – вот и всё. Посмотри вверх.

Её маленькое красное личико скривилось вокруг закрытого глаза. – Как я могу увидеть, что это, если ты не открываешь глаза? – объяснял ей Дэниел.

– Не могу.

Дэниел рассмеялся. – Ну же, Сьюзен, ты бы видела, какую смешную рожицу ты корчишь.

– Ничего я не корчу!

– Пожалуйста, дети, мы опаздываем. Это очень важно! Быстрее, быстрее!

– Лишь одну минуточку, мистер Эшер, – объяснял Дэниел. – Она же просто маленькая девочка, поймите.

Трогательность этой фразы так взволновала Сьюзен, что она заплакала. Дэниел обнял её и пожалел. Эшер что-то пробормотал на идише и поднял руки. Затем он уронил их, хлопнув себя по бокам. Потом отошёл от них и вернулся.

– Ну будет тебе, Сьюзен, позволь мне разделаться с этим, а когда мы вернёмся домой, мы с тобой поиграем. Мы поиграем в Монополию. – В прошлый раз было так здорово, ведь игра была такой долгой.

Сьюзен открыла больной глаз, моргнула и снова моргнула и обнаружила, что соринка из её глаза исчезла.

– Готзуданкен [Слава богу]! – сказал Эшер.

– Ты все равно поиграешь со мной? – хотела знать Сьюзен.

– Конечно. – Дэниел вытер ей слёзы, вытер ей нос, а потом и себе.

– Быстро, быстро! – торопил их Эшер.

Когда они дошли до угла Бродвея, ветер уже не был таким сильным, поскольку улица была полна людей. Они влились в толпу. Снова конные копы, шеренгой по двое, стояли вдоль бровки тротуара. Другие, пешие, перенаправляли трафик с Бродвея на восток и на запад на 42-ю улицу, что и создало пробку. Гудели клаксоны и один регулировщик дул в свой свисток. В людском потоке Эшер снова взял детей за запястья и пересек вместе с ними улицу, протиснувшись через зазор между машинами. Два целых квартала от 40-й до 42-й улицы на Бродвее были оцеплены. Люди стояли на улице. Это было потрясающее зрелище. Центр внимания находился на 40-й улице: мужчина на платформе кричал в микрофон. Два репродуктора на крышах грузовиков усиливали его голос для людей, но смысл его речи разобрать было трудно. Казалось, что толпа, которая хоть и очень внимательно слушала, но своей массой заглушала его голос. Каждый человек, тихо говорящий что-то своему соседу искажал усиленный звук репродукторов. Лишь эхо неразборчивого голоса отражалось от зданий. Некоторые люди в толпе держали слегка приподнятые транспаранты, но в те моменты, когда гром аплодисментов грохотал словно упавшие на землю стеклянные шарики, их ритмично вскидывали на самый вверх.

Эшер вёл двоих детей по краям толпы, держась поближе к зданиям, где её плотность была наименьшей. Они шли гуськом: Эшер перед Дэниелом, сжимая его запястье, а Дэниел тянул за собой Сьюзен. – Пардон, – извинялся Эшер. – Прошу прощения.

Однако на 41-й улице толпа стала слишком густа для этой уловки. Люди сгрудились прямо у самых стен зданий. Дэниел видел тротуар лишь у своих ног. В ответ на это Эшер ринулся прямо сквозь толпу по диагонали к улице, расталкивая сомкнутые пальто. – Дайте проход, пожалуйста! В сторону! В сторону! – Теперь стало невыносимо жарко. Дэниел ощущал толпу как груз, который раздавит его насмерть, если она вдруг перекроет проход, проложенный Эшером. Чей-то вскинутый локоть сбил ему шляпу набок. Руки у него были заняты и он не мог её поправить, пока, наконец, она не свалилась наземь. Сьюзен присела, чтобы поднять его шляпу и он отпустил её руку. Эшер тянул его вперёд и Сьюзен исчезла в сомкнувшихся за ним рядах.

– Подождите! – крикнул он, вырываясь из рук Эшера. Запястье его горело в стальных тисках.

– Дэниел, Дэниел! – звала его сестра.

В панике он закричал, упершись каблуками. Хватка исчезла и он стал пробиваться назад, проталкиваясь между телами, высокими как деревья, нерушимыми как скалы. – Сьюзен! – вопил он.

Лица сердито смотрели вниз на него. – Ш-ш-ш! – шипели они ему, требуя молчания. Усиленный голос из репродуктора заполнил небо над его головой: «Это и есть наше так называемое американское правосудие? Вот это пример американского «фейр-плей» и правосудия для остального мира?

– Это же дети! – услышал он выкрики Эшера. – Ведь это же дети! – Он налетел на Сьюзен раньше, чем заметил её, обеими руками сжимавшую шляпу Эшера. Вокруг неё совсем не было места и она прижала руки к груди. Он обнял её и попытался восстановить чувство ориентации. Жара была невыносимой. Подняв глаза, он увидел небо, линию крыш зданий слева. Он решил, что если они пробьются в сторону справа от него, то смогут добраться до тротуара и пройти по его бордюру обратно к началу толпы. Он знал, как добраться домой.

– Мне это не нравится, – сказала Сьюзен. – Я не могу пошевелиться!

– Вот они! – Стоявший рядом с ним дядька глянул вниз. – Я их нашел.

И тут появился Эшер и снова потянул их вперёд. – Это же дети, – продолжал твердить Эшер. – Пропустите нас, пожалуйста. У меня здесь дети. – Наконец, люди в толпе поняли это. – У него дети! – кричали они друг другу. Дэниел увидел впереди транспарант, растянутый на шестах над крышей платформы: СВОБОДУ ИМ! Кто-то поднял его и он оказался над головами людей, извиваясь словно змея на морской глади. Он был в ужасе. Он услышал позади себя голос Сьюзен. – Опустите меня вниз! – кричала она. – На помощь! Дэнни!

И наконец, над Бродвеем голос из репродуктора громогласно провозгласил: «Здесь – дети!» И оглушительный рёв наполнил его уши, когда их с Сьюзен, качаясь, подняли на платформу. У него закружилась голова. Он схватил Сьюзен за руку. Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, ошеломлённые движением голов и тысячами голосов, звучащих, словно рев моря, они смотрели на толпу – огромное, отвратительное существо с миллионами глаз, которое, казалось, колыхалось в каньоне улицы, выплескивая жизнь, звуки и негодование мощными волнами на платформу. Оторванный от мира, он почувствовал, как ветер ударил ему в глаза. На мгновение ему показалось, что их с Сьюзен предали, и что огромная масса захлестнёт их и унесёт прочь. Но рёв, хотя и был направлен на них, предназначался не им; он предназначался другим, обитавшим в царстве таинственно символичном настолько, что оно не поддавалось его пониманию. У подножия платформы, у его ног, с улицы смотрело лицо Эшера, торжествующее, блаженное. Он что-то кричал, но Дэниел не слышал. Спикер обнял его одной рукой, а другой – Сьюзен, мягко, но с несомненной властью, встав между ними. Они продолжали держаться за руки. И рёв толпы превратился в скандирование, в великий хор, эхом отдававшийся от зданий, пока не стал непрерывным: «Свободу им! Свободу им! Свободу им!» А они с Сьюзен завороженно смотрели на плакаты, на огромные фотографии их матери и отца, развевающиеся над толпой, поднимающиеся и опускающиеся в такт реву толпы: «Свободу им! Свободу им! Свободу им!»

А, так ты уже допёр, шибздик. Ну да, мы хорошенько уже тебя развели, ушлый гадёныш. Теперь ты въехал во весь расклад, а, деловар? Рубишь фишку, как вас дрючат, а? Эй, мудила, ты чё там, вытаскиваешь свою ли-те-ра-тур-ную карту? Ты чё, мать твою, знаешь, куда мы едем?