ИНТЕРЕСНЫЙ ФЕНОМЕН
Многие историки отмечали интересный феномен в американской жизни в первые послевоенные годы. В правительственных комиссиях на смену политическим коалициям, целесообразных в военное время приходит яростная борьба независимых партийных фракций. В более широких сферах социальных отношений – в бизнесе, труде, обществе – растёт насилие, страх и взаимные обвинения доминируют в общественных дискуссиях, страсти берут верх над разумом. Этот феномен отмечали многие историки. Его связывают с тем, что военная истерия сохраняется и после окончания войны. К сожалению эмоциональный накал, необходимый для ведения войны, невозможно просто выключить как водопроводный кран. Врагов нужно продолжать искать. Сознание и душу нельзя демобилизовать так же быстро, как армейский взвод. Увы, они подобно раскалённой печи требуют значительного времени для остывания.
Возьмём, к примеру, Первую мировую войну. Сразу после неё благие идеи президента Вильсона о создании международной организации столкнулись с яростным сопротивлением республиканской фракции под руководством сенатора Генри Кэбота Лоджа, человека, который претендовал на президентские выборы 1920 года. Неспособность Конгресса ратифицировать мечту Вильсона о Лиге Наций была, мягко говоря, прискорбной, учитывая последовавшие за этим печальные события в Европе. Сам Вильсон, можно сказать, стал жертвой этой партийности, получив колотую рану в левую сторону лица и тела. Этот феномен отмечали многие историки.
На пролетарском фронте в 1919 году произошло беспрецедентное количество забастовок, охвативших многие миллионы рабочих. Одна из самых крупных забастовок была организована Американской армией Лондона против сталелитейная корпорации «Юнайтед-Сейтс-Стил». В то время рабочие сталелитейной промышленности в среднем работали по шестьдесят восемь часов в неделю за минимальную заработную плату. Забастовка распространилась на другие заводы, что привело к значительному насилию – гибели восемнадцати бастующих рабочих, вызову войск для разгона пикетов и так далее. Корпорация подавила забастовку, объявив забастовщиков «большевиками» и тем самым лишив их поддержки общественности. В Бостоне забастовку объявили сотрудники полицейского управления и губернатор штата Кэлвин Кулидж заменил их. В Сиэтле прошла всеобщая забастовка, которая спровоцировала первую общенациональную «красную панику». В канун Первомая в Почтовом офисе Нью-Йорка было обнаружено целых шестнадцать бомб, адресованных видным гражданам Америки, включая Джона Д. Рокфеллера и Генерального прокурора Митчелла Палмера. Сегодня неясно, кто стоял за этими бомбами – «красные террористы», «негритянские анархисты» или их враги – но эффект был тот же. Другие бомбы взрывались всю весну, нанося ущерб имуществу, убивая и калеча невинных людей, и страна отреагировала истерикой в отношении «красных». Она боялась, что как и в России они вот-вот захватят страну, после чего отдрючат всех матерей своими огромными болтами. Вычеркните последнюю фразу. Пресса подогревала общественные настроения. Первомайские парады в крупных городах подвергались нападениям со стороны полиции, солдат и матросов. Только что созданный Американский легион совершил налет на штаб-квартиру ИРМ (Индустриальные Рабочие Мира) в штате Вашингтон. Законодательные собрания штатов по всей стране приняли законы против подстрекательской агитации, в соответствии с которыми тысячи людей были брошены в тюрьмы, включая конгрессмена-социалиста из Милуоки, приговоренного к двадцати годам тюрьмы. И это без учета Закона о шпионаже и подстрекательстве к мятежу 1917 года, который позаботился ещё о тысячах других, в том числе и Юджина В. Дебса. Вечером 2 января 1920 года генеральный прокурор Палмер, положивший глаз на Белый дом, организовал федеральный рейд на офисы Коммунистической партии по всей стране. Вместе со своим помощником Дж. Эдгаром Гувером, бывшим его правой рукой, Палмер произвёл арест более шести тысяч человек: одни были коммунистами-иностранцами, другие – просто иностранцами, третьи – просто коммунистами, а третьи – не коммунистами и не иностранцами, а людьми, навещавшими арестованных. Имущество конфисковалось, людей сковывали цепями, надевали наручники и проводили по улицам (как в Бостоне) или восемь дней держали в коридорах федеральных зданий без еды и надлежащих санитарных условий (как в Детройте). Многие историки отмечали этот феномен. Эти рейды, несомненно, способствовали волне самосудов, прокатившейся по стране. Ку-клукс-клан процветал на Юге и Западе. Ночные облавы, порки, публичные повешения и сожжения. В 1919 году линчеванию подверглось более семидесяти негров, немало из которых были ветеранами войны. Звучали речи против «иностранных идеологий» и много говорилось о «стопроцентном американизме». Преподавание теории эволюции в школах Теннесси было запрещено законом. В других местах учебники были отвергнуты из-за недостаточной патриотичности. Новые иммиграционные законы вводили расовую сегрегацию и устанавливали строгие квоты. Евреев обвиняли в международном заговоре, а католиков – в попытке привезти Папу Римского в Америку. Вскоре в стране приняли сухой закон, который привел к возникновению самой полномасштабной организованной преступности в истории США. Команда «Чикаго-Уайт-Сокс» (Чикагские белые носки) проиграла серию команде «Цинциннати-редс» (Краснокожие Цинциннати). И всё было готово к судебному процессу над двумя анархистами итальянского происхождения, Н. Сакко и Б. Ванцетти, по обвинению в убийстве казначея в Саут-Брейнтри, штат Массачусетс. История этого процесса хорошо известна и часто упоминается историками, поэтому нет необходимости пересказывать её здесь. И все это творилось лишь после Первой мировой! А что уж говорить о Второй …
Доктор Алан Дуберстейн, зондируя воздух ложечкой для мороженого, внушал нам своё мнение о том, что нервный припадок Сьюзен был как-то связан с её внешкольной политической деятельностью. Он точно знал, что она являлась активисткой Бостонского Сопротивления и подозревал, что она также была членом «СДО» (Студенты за демократическое общество). Прошлой зимой, когда они с Сьюзен договорились закончить сеансы её психотерапии, он предостерегал её о том, что она слишком озабочена политической деятельностью. Дуберстейн пил ванильную газировку с персиковым мороженым. Все мы пятеро взрослых, плюс наш малыш, помещенный в оконную нишу, собрались в придорожной кафешке «Говард Джонсон». Филлис сидела рядом с доктором и я стал представлять её его женой. Она кормила их малыша мороженым из блюдечка и этот ребёнок, краснощёкий толстун со светлыми как у матери волосами и рвотным душком, мне не понравился.
Это уму непостижимо, но все мы сидели в этой самой кафешке «Говард Джонсон» возле съезда №2 на западной стороне Массачусетской автострады. Хотя это и было вполне логично, поскольку мы приехали забрать машину Сьюзен, оставленную полицией на соседней парковке. Был уже полдень и всех нас мучили голод и жажда. Наверное, мы также пытались разглядеть в этой кафешке нечто такое особенное, что могло бы пробудить в Сьюзен желание покончить с собой именно здесь. А может быть, нам казалось, что если бы нам только удалось это понять, то мы смогли бы ей помочь. Как бы то ни было, я чувствовал себя паршиво. Уж очень я чувствителен к неадекватностям. Например, к бракосочетаниям в обеденных залах. Ведь там нет достойной атмосферы для радости или горя. Все наши интерьеры неуместны. Они угнетают наши чувства, превращают их в эти пластиковые тигровые лилии, стоящие в оконных кабинках сетевых кафешек «Говард Джонсон».
– У неё не получалось выражать свои политические взгляды нормальным способом, – пояснял Дуберстейн. – Уровень её протеста был столь высок, что травмировал её психику. Да оно и понятно. Ведь она откусывала больше, чем могла разжевать.
– Она такая упертая, – тихо сказал мой отчим.
– Но я всем же возлагаю на неё огромные надежды, – сказал Дуберстейн, ища под салфеткой соломинку.
