– Хотелось бы узнать, как вы с матерью обеспечивали себя после того, как твой отец попал в тюрьму.
– Что?
– Линда, это не его ума дело.
– Тебе ведь было всего четырнадцать или пятнадцать. А твоя мама была не из тех женщин, которые могут просто пойти и найти работу. Сбережений вряд ли хватит на шесть-семь лет. А когда ты переехала сюда с отцом, он ведь так и не возобновил свою практику, верно? Я имею в виду, что он больше не практиковал после своего выхода из тюрьмы, как я понял. Ну а ты, несмотря на это, сумела таки закончить колледж и стоматологический факультет.
– Линда, ты не обязана объяснять ему …
– Да нет, ничего страшного, Дейл. Я вижу, куда он клонит. Так вот, во-первых, здесь бесплатное обучение для местных, – говорит она мне. – Кроме того я получала там стипендию, проводила дополнительные курсы и подрабатывала. А во-вторых, мой отец ещё пару лет назад работал в лаборатории.
Она прямо сидела на краю дивана, сложив руки на коленях и чопорно сжав лодыжки. – Дэнни, ты верно говоришь, что ни ты, ни я не отвечаем за все, что случилось с нашими родителями. Но всю тяжесть последствий этого пришлось вынести именно нам. Когда мой отец попал в тюрьму, мы с матерью ужасно страдали. Но нет худа без добра – я открыла в себе множество ценных качеств, о которых я без этого никогда бы не узнала. Судя по тому, что я вижу и о чем слыхала, вам с твоей сестре с этим повезло намного меньше.
Она продолжила, – Хотя во многих отношениях мне было ещё хуже. Ведь для определенного контингента твои родители были героями. Сегодня, как я понимаю, улицы Айзексонов можно найти по всей Восточной Европе. А вот Селиг Миндиш ни героем для кого не стал – и это в лучшем случае. Поступок моего отца не принес чести ни ему самому, ни его семье. За подобные дела лишаются друзей и попадают в тюрьму, где губят свое здоровье. А после этого найти новых друзей уже невозможно. Так что, как видишь, мне во во многих отношениях было хуже. Скажу тебе больше, были времена, когда мне даже сильно, так сильно хотелось бы, чтобы казнили моего отца, чтобы Айзексоны и Миндиши поменялись местами, и я тогда бы с радостью оказалась в твоей шкуре, лишь бы только ты почувствовал себя в моей. Дай-ка мне твой платок, Дейл.
Дэниел смотрит на неё. Он сидит, сложив руки под подбородком и оперевшись локтями на подлокотники кресла. Чей-то удивительно холодный и объективный взгляд сверлит его, пока Линда высмаркивается.
– Сначала ты звонишь со всей этой липовой хипповской покладистостью, а как только входишь сюда, начинаешь вести себя борзо.
– Это ведь не я привел с собой адвоката, – отвечает Дэниел.
– А может, и следовало бы.
– И не я запрятал куда-то своего отца.
– Ты меня за дуру держишь? Я должна была тебе поверить? Я тебе ничего не должна. Все в твоей семейке вечно были лицемерами. Все такие приверженцы высоких идеалов справедливости, пока это касается их, а не их друзей и разрушения их жизней.
– Что это значит?
– Они водили моего папочку за нос. С того самого дня, как он их встретил. Они никогда не считали его своей ровней, но при этом позволяли ему быть своим шофером – возить их куда угодно, выполнять их поручения, лечить им зубы и делаться их шпионом. Да, интеллектом он не блистал. Будучи ребенком, даже я понимала, как мало уважения они оказывали ему и как они использовали его.
– Линда, милая, не волнуйся так, – урезонил её Дейл.
На самом же деле она была даже хладнокровнее его. Словно актриса, которая внутренне совсем спокойна, а вот зрители принимают её притворные эмоции близко к сердцу. На какой-то момент я воспринял суть этой ситуации как торжество правосудия порока. Вот что происходит с нами, детьми этог постыдного судилища – наши сердца пускаются в коварство, наши разумы становятся острыми и цепкими как когти. Эта наша хваткость требует ещё и закалки в недрах наших мировоззрениий, поскольку их можно сформировать лишь в огне. Поэтому для нас с Линдой нет ни единой в мире возможности, ради которой мы не использовали бы свои жалкие жизни – любое предательство в отношении наших страданий, любая распродажа по-дешевке нашего наследия. Как бы мне хотелось, чтобы Сьюзен впитала в себя хоть капельку этого наследия! Но увы, ни в едином поступке Сьюзен не было и намека на порочность: каким бы шумным, настойчивым, глупым и даже саморазрушительным ни был любой её поступок, но он всегда был совершенно непорочным. В отличие от этой суки, Линды. Я вдруг вообразил, как трахаю её. Умозрительно я почему-то не сомневался, что она не отказалась бы. Так вот зачем она позвала сюда своего жениха-адвоката – не для защиты её от мифической угрозы моего насилия, а для обеспечения надежности её запланированного избавления от прежней жизни Линды Миндиш. Впрочем она ведь могла бы ненадолго задержаться в ней. Ради всего лишь одного быстрого перепихона, который был бы весьма прелюбопытен своим кровопусканием, кровосмешением, смертью сперматозоидов и яйцеклетки, и стал бы ещё более извращенным, чем любой мыслимый перепихон с моей родной сестрой. Ибо в таких идеально-лживых негодниках с буйным воображением, как мы с Линдой, был такой запас грязной извращенности, на испепеление которого не хватило бы жара даже целого солнца.
Но тут этот момент истек и я увидел, что она так же зациклена на своих семейных принципах, как и мы на своих. Являлись ли эти установки самой Линды, либо она переняла их от своей матери, Сэди? Не были ли они выработаны её родителями за годы их посещений её отца в тюрьме? Разве они не могли сделать этого там? Я вдруг ощутил себя тем, кто предоставит Линде возможность озвучить праведную претензию, которую их семья репетировала пятнадцать лет.
– Итак, Линда, эти ужасные супруги Айзексоны мертвы. Единственный, кого ты можешь опасаться, это – я. Но что я могу сделать? Разоблачить тебя перед твоими друзьями и соседями в округе Ориндж, Калифорния? Но ведь ты переехала сюда не случайно. Твой выбор этого места был очень разумен. Если даже ваше здешнее прикрытие будет запорото, то в округе Ориндж всегда найдется другое место для бывшего коммуниста. Верно? Ведь в конце концов твой папаша помог раскрыть печально известную шпионскую сеть, внеся свою лепту в казнь печально известных Айзексонов, правда?
Линда помрачнела, а её жених-адвокат парировал: – Показания её отца зафиксированы в судебном протоколе.
– Да, конечно. Но всё равно остались вопросы, на которые нужно ответить. – Дэниел немного задумался. – К примеру, ты когда-нибудь обсуждал с ним, почему он согласился на признание своей вины? Ты же адвокат, Дейл. Разве у тебя нет к этому профессионального интереса? Ведь это было одним из самых нашумевших дел.
– Это – наивный вопрос.
– И все-таки, почему он раскололся – потому, что его схватили? А он отмазался тем, что признался и рассказал всю правду? Чтобы исповедаться, что ли? Он это сделал ровно потому, что его застукали, и у него не было иного выбора? Или он сделал это, чтобы спастись, спасти свою жизнь? Мои родители так думали – они думали, что он их подставил ради собственного спасения. Они считали его шпионом. Или притворялись, что так считают. Всё это очень запутанно.
– О чём это ты? – спросила Линда.
– Блин, да я сам не знаю. Я хотел сказать твоему отцу, что считаю его невиновным. Я просто хотел выложить ему это …
Линда и Дейл коротко переглянулись, словно мысль, которую они обдумывали ещё до моего приезда – что я сумасшедший – теперь казалась пророческой. Линда скрестила ноги и оправила юбку. Достав сигарету из коробки на приставном столике, она держала её перед собой одеревеневшими пальцами с присущей курящим дамам манере, пока Дейл доставал свою зажигалку.
– Ты очень меня огорчаешь. – наконец отозвалась она.
– Да, конечно, это трудно признать. Мне и самому это было трудно. Но начнем с той версии, что существовала шпионская сеть и все было точно так, как Селиг показал в суде. Давайте спросим себя, зачем? Ведь никаких иных доказательств этого, кроме его признания, у копов не было и если бы он не раскололся, то не было бы и оснований открывать дело на кого бы то ни было, включая его самого. Мой отец, в смысле, отчим, считает, что Селига прихватило ФБР и что он просто не выдержал их допроса. Ведь они держали его там долгое время, а у них было что-то на него – возможно, каие-то нарушения при оформлении его гражданства. Якобы он был, скажем так, не очень искушенным юридически и не знал, что можно, а чего нельзя делать. Но я с этим не согласен.
