– Что вам надо? – наконец-таки отвечает она.

– Это ты, Линда?

Опять молчок, затем, – Боюсь, вы ошиблись номером.

– Нет, давай-ка послушай, это я, Дэнни Айзексон. А ты – Линда, верно? Линда Миндиш, жившая на Уикс-авеню?

её рука закрывает трубку. Тишина. Ощущение, что слушают, закрыв микрофон телефона рукой. И вдруг соединение, этот звуковой скачок. Она открывает трубку.

– Алло? Эй, ты слышишь меня? Это ведь ты?

– Это не квартира Миндишей. Вы беспокоите других людей.

Дэниел улыбнулся. – Ну и чья тогда это квартира?

– Боюсь, я не смогу вам сказать. – Она начинает класть трубку.

– Постой! У меня же есть ваш адрес, 1099 Пойнсеттия, верно? Видишь? У меня есть ваш телефон. Могла хотя бы поговорить со мной.

– Ничего, – я слышу, как она кому-то отвечает, приглушая звук рукой.

– Алло, Линда?

– Кто вы? Что вам надо?

– Привет, Линда, вспомни, как ты раньше мне под ребра тыкала? Вспомни, как мы раньше заламывали друг другу пальцы? Правда, ты обычно побеждала, поскольку была старше. Ты была сильной девчонкой, у тебя были сильные руки для девчонки.

– Прощайте.

– Эй … если ты повесишь трубку, я все равно перезвоню. Или даже могу постучать в твою дверь. Так какой смысл?

– Вам лучше бы усвоить закон, запрещающий беспокоить людей.

– Но мы же знаем друг друга. Можешь поговорить хоть секунду? Неужто тебе будет так обидно поговорить со мной?

– Мне нечего вам сказать. Просто держитесь от нас подальше и оставьте нас в покое.

– Просто я случайно оказался поблизости.

Мягкий стаканчик над трубкой. – Ничего страшного, это старый друг, – он слышит её приглушенный голос.

– Линда?

– Что?

– Я случайно оказалась поблизости от тебя. Я не хочу причинить вреда. Честно. Я давно уже знал, где находится ваша семья. Я приехал на встречу с друзьями в, э-э, Калифорнийском университете в Ирвайне, и я решил тебе позвонить. Это так ужасно?

– Мы читали о вас в газете и я знаю, чего вы добиваетесь. Если вы думаете, что я вас боюсь, вы ошибаетесь.

– Нет, я так не думаю. В этой газетной статье всё преувеличено, поскольку этот журналист неправильно понял цель нашего Фонда.

– У нас здесь есть друзья. У нас есть верные друзья, которые знают ваше настоящее имя. Нам нечего скрывать. Так что не думайте, что вы сможете меня напугать.

– Я всего лишь хочу поговорить с твоим отцом.

– А вот он этого не хочет.

– Раньше ведь я ему нравился.

– Я сейчас повешу трубку. А если вы будете нас ещё беспокоить, я вызову полицию.

– Линда, прояви гуманность. Что плохого в том, чтобы я с ним поговорил?

– Он же больной старик и всё, чего ему надо, это чтобы его оставили в покое. Вы понимаете это?

– Да, конечно. Но ведь я хочу всего лишь нанести вам визит вежливости. Я займу у вас лишь несколько минут.

– Вы, похоже, тронулись умом.

– Линда, пойми, я ведь был ребенком, когда это случилось. Думаешь, я на всю жизнь затаил обиду и жажду отмщения? Я знаю, что это бестолку. К тому же у меня есть свое дело.

– Да ради бога, с такого хиппаря как ты станется. Я уверена, что ты хочешь поквитаться.

– Да, мы все прошли через эти страдания и это было ужасно. Но ведь все это уже в прошлом. Да, никому из нас не забыть этой беды, но ведь до этого мы все были настолько близки, что я испытываю необходимость увидеть всю вашу семью. Неужели это так трудно понять?

Она начала плакать. – Как ты узнал, где мы живем?

– Не помню. Какой-то знакомый сказал мне это давным-давно.

– Кто именно?

– Я даже не помню, кто. Какая разница? Я никому не говорил об этом, даже сестре. Ведь я и не спрашивал его, а он возьми да и скажи мне. В тот момент я даже пожалел об этом. Но понимаешь, Линда, всё ведь меняется. То, что когда-то казалось очевидным, со временем перестаёт быть таковым. Даже в вопросе понимания добра и зла.

– Понимаю. – Опять тишина на линии. Затем она шмыгает носом. – Считаешь, что у тебя есть привилегия на прощение моего отца, ты ведь это хочешь сказать?

– Вовсе нет.

– Все это ничто иное, как высокомерие – наследственное высокомерие семейства Айзексонов, вечно таких надменных и заносчивых …

– Ну, знаешь ли, во-первых, это не так, а во-вторых, я думаю, что телефон – не очень подходящее место для разговора об этом.

– Как ты смеешь нам звонить! Как только ты посмеешь!

На этот раз паузу взял я. Пусть себе думает, что я решил, что облажался. Она зажимает ноздри салфеткой «клинекс», сглатывая слюну, и прислушивается к телефонной линии в ожидании ответа.

– Конечно, есть обиды, разные точки зрения. Как я могу это отрицать? Я даже не знаю, зачем я тебе позвонил. Наверное, я не учел, что мой звонок может тебя шокировать. Прости. Может, мне стоило сначала подумать, а потом звонить. Но приехав сюда, мне вдруг показалось, что это стоит сделать. Мне просто захотелось повидать твоего отца, вот и всё. Как он?

– Ну как он? Прекрасно. Насколько это возможно.

– Слава богу. А твоя мама?

– Прекрасно.

– Рад это слышать. Можем ли мы как-нибудь договориться о встрече? Я буду здесь только до завтра.

– Не знаю.

– Мне придется вернуться на восток. Я ведь приезжал на собеседование по трудоустройству, но похоже, что я им не подойду.

– Ты преподаешь?

– Да. Я только что получил докторскую степень.

– Понятно. Поздравляю.

– Ну, это было непросто.

Я рассмеялся с едкой ноткой самоуничижения, позволяя мысленным образам улетучиться. Джек П. Фейн действительно превзошел все ожидания. – Не морочь голову, – ответил он мне на попытку поблагодарить его и бросил трубку.

В 1949 году, когда русские получили свою атомную бомбу, К. Г. Юнг подбросил три монеты и спросил у И-Цзин, книгу древних китайских пророчеств, как, по её мнению, её примут в Соединенных Штатах. И-Цзин как раз собирались опубликовать в США, и никто здесь, кроме Юнга и нескольких синологов, ничего о ней не знал. И Цзин ответил, что, по его мнению, она будет принята с большим успехом.

Я завершил свой телефонный разговор с Линдой Миндиш с чувством того, что пробудил в ней зачатки триумфа. Я бы объяснил это на таком примере: Ты живешь много лет (по сути, столько, сколько себя помнишь) под беспокойным бременем одной нерешённой проблемы. И тут звонит телефон и ты осознаёшь свою близость к объекту твоего страха. Или иной вариант: предположим, что тот, кого ты уже раз вздрючил, звонит тебе, чтобы попросить тебя вздрючить его опять. В общем, новая жизнь предлагает тебе себя. Тебя возбуждает это мурлыкающее эротическое чувство, которое возникает, когда ты понимаешь, что твой грех все-таки останется безнаказанным.

Их дом был небольшим розовым оштукатуренным коттеджем на утопающей в зелени боковой улочке таких же очаровательных коттеджей и находился в полуквартале от шоссе тихоокеанского побережья «Пасифик-Кост-Хайвэй», которое является чем то вроде западной версии шоссе «Бостон-Пост-роуд». На этом своем участке это шоссе было оживленной улицей, наполненной множеством АЗС, агентств недвижимости, фотостудий, супермаркетов, «кафе-тако-драйв-ин» и белокаменных бюро похоронных услуг. Я позвонил в звонок. Роман – это ведь способ познания собственного «я».

Линда встречает меня с тонкой ухмылкой отвращения. На ней блузка с оборками на рукавах и высоким воротником-рюшем. Юбка у неё чуть выше колен. Худощавая девица со светлыми, коротко-стриженными, стоящими ёжиком волосами, с такой белой кожей, которая легко покрывается красными пятнами от волнения, и серыми отцовскими глазами, чересчур близко отстоящими друг от друга, крупным шнобелем и длинной физиономией. Плоскогрудая, но с на удивление стройными ногами. Не столь высока, как я ожидал. Но в тоже время, гораздо взрослее, чем мне показался её голос по телефону.

Меня проводят в небольшую гостиную, идеально чистую, скромную и ухоженную, с мебельным гарнитуром «Сиэ-Америкен-Мэйпл» [Высушенный американский клен], украшенную отборными заморскими безделушками. Судя по всему, эта гостиная, с роду не видывала таких гостей, как я. С дивана поднимается какой-то тип в тёмном костюме с галстуком и короткой стрижкой в стиле «взлетная полоса». Линда представляет нас друг другу, мы обмениваемся рукопожатием и он вручает мне свою визитку: Адвокат Дейл такой-то.