– А где он?

– Неподалеку. В соседнем блоке. Это рядом.

– Ты с ним видишься?

– О да. Мы общаемся раз в неделю через перегородку.

– А мы ходили к нам домой, – сказала Сьюзен.

– Да, я помню.

– Но его уже нет, – сказала Сьюзен.

Мне показалось крайне важным дистанцироваться от замечаний сестры. Я сказала маме, что планирую стать адвокатом, чтобы освободить её.

– Правда? – отозвался Эшер с другого конца стола. – Я этого раньше не слышал.

– Из тебя получится хороший адвокат. Правда, Джейк?

– Конечно.

– Я не дам им убить вас, – пообещал я. – Я убью их первым.

– О господи, – возмутилась мама. – Где ты набрался таких слов?

Мама достала из кармана салфетку и вытерла шоколад из уголков рта Сьюзен. Не доев свой батончик, она теперь беспокойно встала и стала ходить вокруг стола с вытянутой рукой, легко проводя пальцами по всему, на что натыкалась – стула, моей спины, спины Эшера, мамы. Меня охватило ужасное чувство болезни, болезни моей мамы. Будто бы она здесь не заключенная, а пациентка. Будто бы она уже мертва. Она была так не похожа на себя, что я разочаровался в возможности общения с ней.

Тут я обнаружил, что она смотрит на меня с печальной полуулыбкой. – Трудновато наверстать все потерянное время. Странное чувство, не правда ли?

– Ага, – согласился я и выпалил все то, что вертелось на моем виноватом языке: – Мы будем жить в новой семье в Вестчестере.

– Знаю.

– Это в Нью-Рошелле. Недалеко. Ближе, чем Приют.

– Знаю. Я с ними переписывалась. Фишеры – прекрасные люди. Не волнуйся, я всё знаю.

– Судья нас назначил. Когда закончится срок.

– Дэнни, ты не понимаешь. Это с нашего согласия. Мы сами желаем этого вам. Мы выбрали эту семью из всех других. Ведь мы будем ещё сидеть неизвестно сколько, но это слишком долго для вашей жизни в Приюте.

Сьюзен снова начала бегать вдоль стен комнаты, а мама, повернвшись, наблюдала за ней. Она не могла оторвать глаз от Сьюзен, но я был сконфужен видом её лица. Я понял, что она больше не кажется мне привлекательной.

Через несколько минут я увидел, что наш надзиратель глянул на часы, и почти в тот же момент надзирательница в такой же синей униформе открыла дверь и сказала маме, что её время вышло.

Мы попрощались и она снова обняла нас. – Вы ведь скоро придете ещё, правда?

– Да.

– Я люблю вас, мои любимые ангелочки. Я люблю ваши письма, люблю ваши лица. Скоро всё это закончится, и у нас настанет мир. Как это ужасно то, что они творят с людьми, правда? Но не волнуйтесь. Мы отсюда выберемся. Мы снова будем веселиться. Хорошо?

– Да.

Мы стоим, откинувшись назад на её руки, которые держат нас за поясницу, а она стоит перед нами на коленях так, словно хочет уткнуться лицом в наши детские животы.

– Несмотря на всё это, я ни на секунду не забываю о вас. Я так горжусь вами. Вы знаете это?

– Да.

Она поцеловала нас, встала и ушла, не взяв нас с собой.

Самое чудовищное, когда делаешь что-то поочередно. Но ведь если тут клёво, стоит ли уходить ради того, чтобы потом вернуться? Почему бы не зависнуть на чем-то реально клёвом? Если я обожаю её трахать, то почему я должен делать это с перерывами? Если этот цветок так прекрасен, почему мой сынок не любуется им бесконечно? Малыш Пол срывает цветок и бежит дальше, а цветок болтается на его шнурке. Он начинает держать, держит и завершает держать цветок на фоне неба, перед своим глазом на фоне неба. Я заполняю своей грибовидного головкой устье влагалища его матери. Когда мы кончаем, почему мы не кончаем бесконечно? Чудовищный читатель – это тот, кто читает поочередно, слово за словом. Чудовищный писатель – это тот, кто пишет поочередно, слово за словом. Чудовищный колдун – это тот, кто колдует...

Когда в кабинет вошел мой папа, он был охвачен какой-то пародией на радушие. Выкрикнув приветствие, он весь кипел эмоциями. Ему дали другие очки, с бесцветными пластиковыми рамками. Его волосы были очень коротки, а уши торчали. На нём были серые брюки и рубашка, которая была ему велика. На ногах тапки и без брючного ремня. Смотрелся он очень молодо. ещё моложе, чем я его помнил. Розовощекий псих.

Позже, когда я об этом подумал, меня охватила ужасная боль от мысли, что им пришлось носить эту серую форму. Почему они позволили вырядить себя таким образом?

– Как поживают эти двое лучших детей в мире! Как поживают мои любимые дети на свете? Посмотри на них, Джейк. По миллиону баксов за каждого. Спорим, они не знают, чем я занимался, пока сидел в тюрьме. Знаете? Знаете, что у меня в этой коробке?

– Нет.

– А я вам покажу. Смотрите внимательно.

Он достал из-под мышки сигарную коробку, скрепленную резинкой, так как бумажная скрепка порвалась, как водится у сигарных коробок. С большим апломбом, как фокусник на сцене, он поставил коробку на стол, снял резинку и медленно поднял крышку.

– Видите? Это моя коллекция.

В коробке лежали дохлые моли, тараканы, пауки, жуки, мухи, а на дне, под всем остальным, – огромный коричневый водяной клоп с задранными лапками. – Мир насекомых поистине удивителен. Если просто посмотреть на него, можно открыть для себя чудесные вещи.

– А как ты их ловишь? – спросил я.

– Бумажным стаканчиком – это все, что нужно. Я накрываю им насекомых и держу их там, пока они не задохнутся. Таким образом, они не повреждаются, хотя я не могу предотвратить их высыхание, а потому не могу правильно их расположить, – сказал он. – Мне не разрешают иметь булавки, вату или инсектициды. Но я подавал жалобы, я жаловался. Некоторые из этих мотыльков прекрасны, посмотрите на вот этого.

Он поднял одного коричнево-черного мотылька на клочке бумаги. Его рука дрожала, и казалось, что мертвый мотылек трясется, пытаясь взлететь.

– Я ненавижу их, – сказала Сьюзен. – Ненавижу дохлых существ.

– А вот это мои тараканы … я обычно могу найти все их разновидности, – засмеялся он. – Но их очень трудно поймать. Нужно обмануть их, нужно поймать в ловушку. Иногда это занимает часы. …

Реакция Сьюзен его встревожила и он закрыл коробку посреди предложения. Затем он встал и походил вокруг в растерянности, не зная, что нам сказать. Наконец он сел и, обхватив голову руками, уставился в пол.

Когда он поднял глаза, он взял себя в руки. – Знаете, мы с вашей мамой рассчитали, что по прямой мы находимся не более чем в шести метрах друг от друга. Я этажом ниже и на один блок дальше от неё. И, конечно же, между нами много камня и стали, но мы так близко. Бедная мама. Там, наверху, с ней никого нет, понимаете. Она там единственная женщина. У меня хотя бы есть убийцы, с которыми можно поговорить. – Он рассмеялся.

Он словно бы впервые посмотрел на нас. – Ты начинаешь смахивать на меня, – сказал он мне.

– А я? – хотела знать Сьюзен.

– О, тебе повезло ещё больше, – сказал он с улыбкой и, протянув руки, притянул её к себе. – Ты – копия своей мамы. Так же прекрасна, как она. Джейк! – крикнул он через плечо. – Разве это не идеальная ситуация? Чего ещё может желать отец, кроме того, чтобы его сын пошёл по его стопам, а дочь – по стопам жены? Разве это не идеально?

– Абсолютно, – сказал Эшер.

– Мы – идеальная семья, – воскликнул мой отец.

Он достал из карманов несколько конфет «Бэби Рут» и сунул их к нам. – Мы только что ели конфеты, – сказал я.

– Тогда оставьте их на потом. Оставьте их на дорогу.

Я спросил его, разрешают ли ему когда-нибудь выходить из камеры.

– О да, конечно. По пятнадцать минут в день я занимаюсь физическими упражнениями во дворе. Я играю в мяч с охранниками. Или бегаю. Там я нахожу экземпляры. Там я нахожу своих лучших бабочек. Ты же хочешь узнать об этом всё, да? – Это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне.

– А ещё я играю в шахматы с другими заключёнными. Мы сами делаем доски и бумажных фигурок, на которых отмечены их фигуры. И мы выкрикиваем свои ходы. Помнишь, как я учил тебя записывать на шахматной доске?