– Я не могу пропустить их, – отвечал надзиратель.

– Детские подарки!

– Мне жаль, адвокат.

Эшер начал яростно спорить, а затем внезапно перестал, сделав вид, что это пустяки. – Ладно, – признался он нам, – я поговорю об этом с кем-нибудь.

Мы отправились в Корпус смертников, где не было того шума, который царил в остальной части тюремного городка. В других корпусах можно было услышать голоса или грохот механизмов под ногами. Здесь же царила абсолютная тишина. Мы оказались в комнате, где не было ничего, кроме деревянного стола и нескольких стульев. Нижняя половина стен была выкрашена в коричневый цвет, а верхняя – в жёлтый. В этой комнате было пусто и тихо.

– Их сейчас должны привести, – сказал Эшер приглушенным голосом. – Сначала маму, а затем папу.

Мы все ждали, но к нам никого не вели. Мы стояли в пальто и ждали. Я подошёл к окну и посмотрел сквозь решётку. Мы были высоко над землей и я видел реку Гудзон. Эшер, усевшись в конце стола, поправил на голове свой хомбург, сложил руки на коленях и вздохнул. Услышав, как открылась дверь, я обернулся, но это был надзиратель. Он вошел, тихонько закрыл дверь и встал у стены, сложив на груди руки. Я подошел к нему и поднял руки.

– Ты чего, Дэниел?

– Он должен обшарить меня, – объяснил я Эшеру, не опуская рук.

– Всё норм, малыш, – сказал надзиратель. Он откашлялся. У него были ужасные прыщи, огромные красные оспины по всему лицу.

– Нет, давай, обыщи меня, а то у меня может быть пушка.

Надзиратель, посмотрев на Эшера, снова откашлялся.

– Всё норм, малыш, я доволен, что у тебя нет пушки, – сказал он.

– Откуда тебе знать, если ты не обыскивал меня?

– И меня тоже, – сказала Сьюзен.

– Все нормально, дети, – сказал Эшер. – Они просто не видели родителей больше года, – объяснил он надзирателю.

– Ну ясное дело, родители же здесь, – сказал надзиратель.

– Обыщи меня, – настаивал Дэниел, теперь уже громче.

– Ладно, малыш, я же сказал, что всё нормально, – сказал надзиратель. Он вёл себя так, будто боялся, что я кого-нибудь разбужу.

– ОБЫЩИ МЕНЯ! – заорал я, почувствовав, как краснеет моё лицо.

Надзиратель снова глянул на Эшера, который встал и подошёл ко мне сзади. Видимо, он кивнул надзирателю, поскольку он быстро наклонился ко мне и похлопал по карманам моей куртки.

– Теперь её, – скомандовал я.

Он слегка коснулся подола пальто Сьюзен, затем выпрямился у самой стены, сложил руки на груди и перестал обращать на нас внимание.

Маму все не приводили к нам и Сьюзен от нетерпения стала ходить по периметру комнаты, обмеривая каждую стену шагами. Когда она подходила к надзирателю, то просто огибала его так, словно он был выступом стены. Я же, заняв свое место у окна, задался вопросом, зачем они построили эту тюрьму так близко к реке, ведь ей только того и надо было, чтобы узники сбегали отсюда. Если бы у меня было достаточно времени, я бы нашел способ, как раздобыть или связать достаточно длинную веревку, перепилить прутья так, чтобы никто не узнал, и перелезть через забор. Со временем я бы всему этому научился. Я бы спустился со стены, перелез бы через колючую проволоку и побежал бы к реке. Как только я добирался бы до реки, меня уже никто бы не поймал. Я слышал собственное дыхание, когда бежал. Я чувствовал, как холодная вода поднимается вокруг меня, когда я вхожу в реку, а затем согреваюсь, когда плыву вниз по течению мощными гребками, которые становятся ещё сильнее от течения. Холод позднего дня касался холмов. Небо незаметно темнело. Я плыл в сторону Нью-Йорка. Река почернела. Картина в этом зарешеченном окне была абсолютно неподвижна. Ничто не шевелилось. Запыленное окно замерло в абсолютной неподвижности.

Тут вдруг до меня доходит, что уже несколько минут как за мной наблюдает тихонько вошедшая в кабинет мама. Будучи такой же безмолвной, как камни этого Корпуса смерти, она молчаливо следит за шагающей по комнате Сьюзен и за погруженным в свои раздумья мною. У меня сохранились письма родителей о том, как они всю эту неделю переписывались в ожидании нашего визита и готовили правильный образ своего представления. Они должны быть спокойны, собраны, веселы, деловиты. Они будут отвечать на наши вопросы честно и без тревоги. Они будут учить нас на собственном примере, как надо жить в этом Корпусе смертников.

Так уж вышло, что Сьюзен, подбежав ко мне, взяла меня за руку и тогда я тоже увидал маму. Теперь мы вместе с ней стояли у окна и смотрели на неё.

Она стала меньше. На ней было серое мешковатое платье и домашние тапочки. Волосы её казались короче. Она была худой и очень бледной, почти восковой. Она смотрела на нас с выражением на лице, не то радости, не то ужасной боли, не могу понять, но так пристально, что я не мог встретиться с ней взглядом. Я крепко зажмурил глаза, а когда смог снова открыть их, то увидел, что она прижала пальцы к вискам с такой силой, что уголки её глаз растянулись в щелки.

Сьюзен раздавливала мне пальцы.

– Гляньте-ка, – сказала мама. – Вы оба такие уже большие, что я вас не узнаю.

– Мы вам свои фотографии присылали, – сказал я.

– Знаю, знаю. И я обожаю эти фотографии. Они у меня приклеены к стене, и я могу видеть их постоянно, даже когда ложусь спать.

– В твоей камере?

– Да.

– Мы можем туда пойти?

Она взглянула на надзирателя, который стоял там так, словно ничего не видел и не слышал. Она улыбнулась. – Боюсь, они этого не позволят, – сказала она. Но у меня было ощущение, что она здесь главная, а надзиратели – словно слуги, которые о ней заботятся.

– Не хотите обняться со мной? – спросила мама.

Переглянувшись, мы с сестрой поплелись через комнату к маме, где, нехотя стояли перед ней, пока она, присев, поочередно обнимла каждого из нас. Мы были скованны как бревна. Её объятия не вызывали у нас тех прежних чувств, которые прежде вызывала наша мама. И пахла она как-то не так.

– Вы так выросли. Вы стали такими красивыми, ну просто чудо-дети. – Она накрасила губы красной помадой, от которой её лицо казалось ужасно бледным. Её запавшие глаза ярко горели из глубоких глазных впадин.

– Когда вас убьют? – спросила Сьюзен.

– О, они этого не сделают. Они просто любят говорить это. Конечно же, дядя Джейк рассказывал вам об апелляциях, о других судьях, которые должны перепроверить доказательства против нас. Всё это занимает время, понимаешь. Но пока что нам это не грозит.

– А что, если они всё-таки убьют вас? – спросила Сьюзен. – Как они это сделают?

– Ну, дорогая, то, как они это делают, называется казнью электротоком, которая очень безболезненна. Эта процедура проходит очень быстро и совсем не больно. Но давайте не будем об этом. Вам не жарко? Снимите пальто, дайте мне посмотреть на вас. Вы очень хорошо одеты. Как вы прекрасно выглядите. Вот, у меня есть для вас кое-что.

Из своих карманов она достала два шоколадных батончика «Милки-Вэй» по одному для каждого из нас.

Мы сели за стол и стали есть свои батончики, а она, сидя на стуле между нами, прикасалась к нашим головам, ногам и плечами. – Глянь, каким ты становишься плечистым, – сказала она мне. Она казалась сейчас совершенно счастливой.

Пытаясь придумать для неё какие-то слова ободрения, я сказал ей, что мне нравится школа, что я обожаю математику и что у меня много друзей. Это было той же ложью, которую я писал ей в моих письмах и которой она, к моему сожалению, полностью поверила. Это было то же самое,что врать очень больным или пожилым людям, чтобы подбодрить и заставить их поверить в то, что их боль хотя бы принесла какой-то порядок миру. Ведь то, что они верят вашим словам, является лишь признаком непреодолимой дистанции между вами.

– Где мой папа? – спрашивает Сьюзен.

– Ну, он скоро приедет. Сначала вас навещаю я, а потом он.

– Почему не вместе?

– Не знаю. Это одно из их правил.

– Почему?

– Не знаю, моя милая девочка. Посмотри, как у тебя отросли волосы. Они такие красивые.