Молотов: Я так понимаю, секретарь Бирнс, вы имеете в виду предложение о том, чтобы каждая страна получила репарации из своей собственной (оккупационной) зоны.
Бирнс: Да.
Молотов: То есть это предложение будет означать, что каждая страна будет иметь полную свободу действий в своей зоне окупации и будет действовать совершенно независимо от других?
Бирнс: По сути, это так.
Бирнс закрывает свой саквояж. Они на нашей земле, теперь пусть поймут, что она принадлежит нам. Проблема в том, что русские исходят из другого мнения. Действительно ли мы подразумевали полную свободу действий? Скрепя сердце приняв предложение Бирнса как плохую замену немецким репарациям, Советы полны решимости извлечь из него максимум пользы. Это не соответствует американскому плану. В марте 1946 года Черчилль произносит речь в Фултоне, штат Миссури, а Трумэн на трибуне бурно аплодирует. Черчилль видит провокационную угрозу в «железном занавесе», который Советы опустили перед Восточной Европой.
ПОСЛАНИЕ УТЕШЕНИЯ ГРЕЧЕСКИМ БРАТЬЯМ В ИХ ТЮРЕМНЫХ ЛАГЕРЯХ, И МОИМ ГАИТЯНСКИМ БРАТЬЯМ, И НИКАРАГУАНСКИМ БРАТЬЯМ, И ДОМИНИКАНСКИМ БРАТЬЯМ, И ЮЖНОАФРИКАНСКИМ БРАТЬЯМ, ИСПАНСКИМ БРАТЬЯМ, И МОИМ БРАТЬЯМ В ЮЖНОМ ВЬЕТНАМЕ, ВСЕМ, КТО НАХОДИТСЯ В ТЮРЕМНЫХ ЛАГЕРЯХ: ВЫ В СВОБОДНОМ МИРЕ!
Русские изображаются как агрессивные, коварные, ненадежные и варварски целеустремленные. Однако, по мнению Уильямса в книге «Трагедия американской дипломатии», даже в 1946 году послевоенная политика России не была определена. Россия отступила по многим вопросам и проявила нерешительность по многим другим. В Москве существовал конфликт между теми, кто выступал за дружественные отношения с США, и теми, кто был против. Есть свидетельства того, что Сталин склонялся к первой точке зрения, особенно в том виде, в котором её выразил экономист Евгений Варга, утверждающий, что Россия может оправиться от войны, сосредоточившись на внутренних проблемах, а не на экспансионистской политике. Варга также призывает к переоценке американского капитализма. Лишь в 1947 году Варга и его недальновидная банда исчезают, и власть переходят к сторонникам жесткой линии во главе с Молотовым. Это произошло примерно в то время, когда Генри Уоллес был уволен из кабинета Трумэна за следующее заявление: «Мы должны быть готовы оценивать потребности России на фоне того, на чём мы сами и британцы настаивали как на необходимом для нашей безопасности».
В 1947 году комитет Конгресса сообщил о беспрецедентном объёме антисоветской пропаганды, исходящей из правительства США. Оказалось, что она абсолютно необходима. С одной стороны, Америка считает себя сильнейшей нацией, первой и единственной ядерной державой, самой богатой и могущественной нацией в мире. С другой стороны, она должна жить в страхе перед Россией. Госсекретарь Ачесо Спустя несколько лет он даст показания, что в кабинете Трумэна никто всерьез не рассматривал Россию как военную угрозу – даже после того, как они получили свою бомбу. Двухпартийный спикер Сената Ванденберг рассказывает, как это делается: «Мы должны до смерти напугать американский народ, – говорит он.
Доктрина Трумэна будет объявлена не как политика обеспечения военной безопасности для иностранных правительств, принимающих наши инвестиции, а как средство защиты свободолюбивых наций от коммунизма. План Маршалла будет рекламироваться не как способ обеспечения зарубежных рынков для американских товаров, а как средство помощи странам Европы в восстановлении после войны. У России хватило наглости не рухнуть. Мы столкнулись с международным атеистическим коммунистическим заговором сатанинских масштабов. На чьей вы стороне? Россия вторгается в Румынию, Болгарию, Восточную Германию. Россия захватывает Чехословакию. Вот вам НАТО. Вот вам Берлинская блокада. И вот, это закончилось, именно таким миром, каким мы его описывали…
Я не помню, кто был за рулём. Это был не Эшер, который сидел рядом со мной на заднем сиденье. Я сидел посередине между ним и Сьюзен, сидевшей справа от меня – я уступил ей место у окна. В любом случае я мог смотреть в окно поверх её головы. Мы ехали по шоссе «Соу-Милл-Ривер-Парквей». Дорога была сухой, но по обочинам лежали снежные насыпи. Это был старый снег, покрытый сажей и грязью. Я знал, что именно так ездят в Пикскилл. Колёса гудели по дороге. Холмы начинали зеленеть.
– Что? – спросил Эшер. – Что не так?
– Выхлопные газы. Можно приоткрыть окно?
– Какие газы? Нет тут никаких газов.
– Ну хоть чуть-чуть! – Я задыхался.
Я не помню, кто был за рулём. Эшер сидел сзади с нами, а я сидел между ним и Сьюзен. У меня крутило в животе и болели пальцы. Я держал в руках сверток, обернутый в коричневую бумагу, с подарком для папы. В школьной столярной мастерской я изготовил пару книгодержателей – это были деревянные планки, скрепленные под прямым углом, с закругленными торцами и отшлифованными поверхностями. Затем с помощью выжигателя по дереву мы оформили свои планки орнаментом и покрыли их морилкой цвета ореха. Своим орнаментом я выбрал большую букву «А», (начальную букву нашей фамилии), которую выжег на обеих вертикальных планках обеих книгодержателей.
У Сьюзен был подарок для нашей мамы – стопка её пастельных рисунков, перетянутая ленточкой и завязанная бантиком.
Сьюзен все время ерзала и крутилась. Она не успокаивалась, даже после того, как я вежливо попросил её. Тогда я хлопнул её по руке, и она попыталась поцарапать мне лицо.
– Детки, – сказал Эшер. – Пожалуйста, без глупостей.
Это была долгая поездка. Мы выехали сразу после обеда. Обычно во время поездки на свидание с кем-то, все твое воображение заполнял его образ – его голос, его манеры. Но сейчас я представлял родителей очень нечетко – только их смутные силуэты. Мне было плохо. Я боялся ехать к ним. Мы ехали очень долго. Я не знал, что они скажут. Я не был уверен, что они будут рады меня видеть.
– Сегодня подходящий день? – спрашивал я Эшера уже в который раз.
– Да, Дэниел.
– Они в курсе, что мы едем?
– Я уже сказал тебе, что в курсе.
– Они ждут нас именно сегодня днем?
– Да.
– Они умерли, – сказала Сьюзен.
– Нет, моя девочка, это не так. Они живы.
– Они уже не живы, их убили, – сказала Сьюзен. – Об этом написали в газете.
– Откуда ты знаешь? Ты же не умеешь читать, – сказал Дэниел.
– Умею, я уже научилась читать.
– Ты врешь, – сказал Дэниел.
– Прошу вас, помолчите, – сказал Эшер.
– Я хорошо читаю, – сказала Сьюзен. – Я могу прочитать всё.
– Какая газета?
– В моём классе.
– И что там было написано?
– Там было написано, что моих родителей убили. Их убили жуки.
– Пожалуйста, дети, хватит.
– Что за жуки?
– Смертельные жуки.
– Вот дурочка, – сказал он, хотя его встревожило, что она говорила это так самоуверенно.
Мы добрались до тюрьмы в середине дня. Было холодно, хотя светило солнце. Я был рад покинуть эту машину. Мы припарковались рядом со стеной из жёлтого кирпича. Окна в этой стене были огромными – арочными, как витражи собора, но с решётками. Я отступил назад, чтобы лучше рассмотреть её. Это было большое здание, на углу которого возвышалась шестиугольная башня, увенчанная стеклом как на маяке с собственной крышей, похожей на китайскую шляпу. В дальнем конце здания стояла ещё одна башня.
Мы пошли вдоль ограды, похожей на ту, что окружает наш школьный двор, только поверх этой ещё были натянуты три параллельные полосы колючей проволоки.
Я услышал жужжание и обернулся, увидев мужчину, снимающего меня из мультиобъективной кинокамеры. Появился ещё один мужик, который, двигаясь задом наперёд перед нами, хлопал вспышками фотовспышек у наших ног, и мы вскинули руки. Я не могу это описать. Я уже устал описывать все это. Мы клиенты новой юридической фирмы, «Волтани, Ампер энд Ом». Если ты видел хоть одну тюрьму, то, значит, ты видел их все. У нас забрали наши передачи, несмотря на протесты Эшера. Мы вошли в специальный кабинет, где сидел мужик в полицейской форме. Эшер схватил мои книгодержатели и сорвал оберточную бумагу. – Это подарки детей для родителей!
