– Да.

– Я ведь всегда считал шахматы пустой тратой времени. Так и есть! Ужасно пустая трата времени. Я с нетерпением жду бейсбольного сезона. Уже транслировали некоторые выставочные игры – «Доджерс» против «Джайентс». По громкоговорителю. Ты всё ещё фанат бейсбола?

Я пожал плечами. Мне было стыдно за этот странный привкус горечи. Он ведь считал все эти виды спорта средством угнетения народа. Он считал преданность бейсбольной команде худшим видом наивности рабочего класса.

– А что, они ещё и меня сделают фанатом! – сказал он со смехом. Я смотрел прямо ему в лицо, в его глаза, которые из-за очков казались большими и грубыми. Он вздохнул и, оттолкнув нас, встал, чтобы пройтись по комнате. Он достал пачку сигарет из нагрудного кармана и резко дернул рукой вверх так, что из пачки вылетела сигарета. Зажав её губами, он поднес к ней зажженную спичку и положил спички и пачку обратно в нагрудный карман. Все это он делал с отработанной экономией движений, хотя я ни разу не видел, чтобы он курил.

– Время, – сказал он. – Можно столько всего прочитать. Столько всего сделать. Нужно найти способы, как его скоротать. Заполнить его. Понимаешь, о чем я? Время, которое так ценно – а в тюрьме его нужно убивать. Но я пишу книгу. Сейчас делаю для неё заметки. Ленин тоже писал, когда сидел в тюрьме. Все они знали, как использовать его наилучшим образом. Как и во всем, берите пример с мастеров.

Он сел и схватил меня за плечи. Он держал сигарету между пальцами, и дым поднимался мне в глаза. Я заметил, что пепел вот-вот упадет – если бы это случилось, он бы упал мне на плечо.

– Человека можно посадить в тюрьму, но разум – нет.

Я вывернулся, смахнув рукой с плеча.

– Что такое? Я тебя обжег? Нет, посмотри, пепел не упал, он все ещё здесь, видишь? – Он засмеялся. – Это у них разум в тюрьме. Но не волнуйся. Не волнуйся. Уже происходят события. Этого бесчинства не будет. У меня есть достоверная информация – общественное мнение будет на нашей стороне. В этой стране нельзя казнить невинных людей. Это невозможно. Правда восстановит нас. Увидишь. Увидишь, мой большой красивый сынок. Я прав, Джейк?

– Конечно. Только успокойся.

– Ещё до начала суда нас признали виновными наёмники, нанятые проплаченной прессой. Справедливого суда не было и в помине.

– Пол. – Эшер встал. Он смотрел на надзирателя. – Думаю, сейчас это обсуждать не стоит, – сказал он.

– Ладно. Я хочу, чтобы мой сын знал. Создаётся организация, которая будет бороться за наше освобождение, говоря людям правду. Он должен это знать, должен знать, что мы семья Айзексонов, не одни, и что скоро весь мир поддержит эту борьбу за возвращение нам свободы. И даже он сам может помочь! Ты же хочешь помочь, правда, сынок?

– Конечно, – ответил я.

– Вот он – мой мальчик, мой чудесный мальчик. – Он взял моё лицо своими ладонями, притянул к себе и поцеловал меня в макушку.

Почему же мама ничего не сказала нам об этом при встрече? Ведь без её подтверждения я не могу понять, правда это или нет. Тем не менее, по дороге обратно в Нью-Йорк в моей голове все ещё звучал его голос. Я чувствовал себя униженным тем, что вынужден был оставить их там. Хотя, если задуматься, то пребывание в тюрьме моего папы, казалось мне не столь уж унизительным, чем для моей мамы. Но именно его голос звучал в моих ушах не в тюрьме, а в машине по пути обратно в Нью-Йорк.

Вероятно, ничего из сказанного папой не было правдой. Многое из этого я уже не припомню. Но этот первый наш визит в тюрьму к родителям был самым трудным. Следующие визиты были полегче. Нам было что им рассказать. Мы играли с ними в разные игры. Мы вместе рисовали картинки. Войдя в привычный ритм жизни, мы разделили с ними радость нескольких отсрочек их казни. И вот перед самой казнью нам даже разрешили свидание всем вместе, вчетвером в том кабинете, что в Корпусе смертников – вся семья, наконец-то в сборе. И мы вчетвером собрались вместе в том кабинете. Мы воссоединились. Наконец-то воссоединились.

До знаменитой египетской корректировки халдейского календаря в 4000-ном году до н. э. правовая астрология включала тринадцать знаков Зодиака, расположенных в круге разбитом на тринадцать равных секторов примерно по 27 градусов каждый. Тринадцатым был знак Морской звезды. Сегодня мы не знаем, где её созвездие находилось на небосводе. Считается, что по мере постепенного изменения земной оси весь сектор ночного неба, включающий это созвездие, исчез из виду. Но до того времени Морская звезда считалась одним из самых благоприятных знаков. Асцендент Морской звезды указывал на безмятежность и гармонию со Вселенной, и потому предвещал огромное счастье. Пять лучей звезды ведут не наружу, как принято считать, а внутрь, к центру. Это символизировало единство различных умственных способностей и координацию физических способностей. Это относилось к браку. Морская звезда, воздействующая на пять чувств, подразумевала объединение всех эмоций. Вера соединялась с интеллектом, язык – с истиной, а жизнь – со справедливостью. Морская звезда в оппозиции Марсу обычно означала Гениальность. Под влиянием же Венеры она указывала на Миролюбие. По какой-то причине современные астрологи не упоминают морскую звезду, и существует распространенное суеверие, что она приносит несчастье. Несомненно, это потому, что современный человек не может представить ничего более пугающего, чем самодостаточность, присущую прекрасной Морской звезде: он принимает её за смерть.

В ПОИСКАХ СТЕРНЛИХТА

Брать с собой на этот митинг Филлис я не хотел. И не только из-за присутствия там таких элементов опасности, как толкучка и агрессия. Дело в том, что теперь я решил поучаствовать во всем происходящем, и то, как у меня это получится – то ли неуклюже, то ли неумело, то ли трусовато, если не сказать, напустив в штаны, – вызывало мое нежелание брать её с собой. Но где там, стоило мне лишь заикнуться ей об этом, как она впала в эту свою прежнюю заморочку, предъявляя мне, что я снова её «ограничиваю». Это было неправдой, ибо я вовсе не хотел, чтобы она это испытала. Впрочем, тут я представил себе свою поездку в полном одиночестве в это «сердце тьмы», через все эти границы и контрольно-пропускные пункты, и возможность поболтать с женой показалась мне очень даже привлекательной. Итак одним свежим солнечным утром в конце октября 1967 года все мы втроем отправились в путь. Я вложил в эту поездку 180 баксов. Тормозные колодки на передок, пара новых покрышек, новые свечи, регулировка движка, все на эту компактную стильную машинку Вольво. Вокруг нас на дороге было много тачек со знакомыми личностями, сидевшими в их салонах по пять-шесть человек. Всюду на автостраде гудели клаксоны и люди в легковушках, обгоняя грузовики, махали друг другу руками и прижимали два поднятых пальца к окнам. И все же, не покидало ощущение, что это была поездка через границы и контрольно-пропускные посты. Ощущение приезда в некое «сердце тьмы».

В этой столице с широкими улицами, белыми мраморными памятниками и общественными лужайками – ощущение чужой страны.

– Мне одному это кажется? – спрашиваю я.

– Думаю, это кажется всем, кто приезжает сюда на уикенд, – ответила мне Филлис.

Здесь требуется большая осторожность. Нужно ехать медленно, крепко держа баранку. В одном из этих общественных зданий находится знаменитый музей криминалистики, где представлены следующие экспонаты: Фотографии супругов Айзексонов в наручниках. Коротковолновый радиоприемник из лавки «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт». Стоматологический рентгеновский снимок, смонтированный как фотоплёнка «Кодахром» на светлом экране. Мимо снуют интуристы. В другом общественном здании, якобы, хранится досье, которого никто никогда не видел.

Мы подъезжаем к обозначенной церкви, паркуемся и присоединяемся к остальным участникам. Так тихо начинается наш «Антипентагоновский уикенд» в пятницу днем. Пока лишь несколько сотен человек начинают марш от подвала церкви ко входу в Министерство юстиции. Наша процессия растягивается на пол километра. Фотокорреспонденты, пятящиеся перед нами, снимают наши лица. Стернлихта в толпе пока не видать. Вдоль дороги под теплым солнцем вашингтонские копы на мотоциклах с колясками мурлычут что-то себе под нос. Это больше смахивает на демонстрацию интеллигенции. Здесь полно университетских поэтов, средневозрастных издателей в твидовых костюмах, ученых со своими женами и пышных церковных дам в мокасинах. Патлатые студенты в джинсе скандируют: «А НАМ ПЛЕВАТЬ – НЕ ПОЙДЕМ ВОЕВАТЬ!» Пока что это мирное, организованное шествие под ярким солнцем. Я шагаю с малышом Полом на руках, а Филлис, улыбаясь, идет со мной под руку. Демонстранты воодушевлены осознанием своей сопричастности к чему-то важному. Старые приятели судачат на ходу. Процессия растягивается все дальше.