– Да, я знаю, знаю. Это вроде бы противоречит логике. Но чем больше Эшер разоблачал Селига Миндиша, тем больше он укреплял позиции гособвинения. Ведь в конечном счете все сводится к тому, каким показаниям поверит жюри присяжных. Если сторона защиты негласно присоединяется к стороне обвинению касательно того, что преступный шпионаж действительно имел место, то какая разница между теми, кто был причастен к этому, а кто нет? Кому больше верить – свидетелю обвинения, который признался, или подсудимому, который отрицает это? Понимаешь, в этом свете даже утверждения, защиты касательно сомнительного гражданства Миндиша, также играют на руку обвинению. Ведь если он не наш гражданин, то, значит, он иностранец и имеет иностранные привязанности. То есть его показания, как правило, подтверждаются. Понимаешь, куда я клоню? Эшер требовал от американского жюри поверить в то, что этот человек был настолько подлым, что сдал своих невиновных друзей, с которыми дружил пятнадцать лет и которым был, практически, как отец, по его же собственным словам. Они были ближе, чем семья, как он описывал их отношения, ближе, чем семья. Присяжным было гораздо проще поверить в их госизмену.

– Но зачем Миндишу было признаваться в своей виновности, если он невиновен? Какова была его мотивация в этом?

– Ну, сейчас, после всего написанного, трудно вспомнить некоторые факты о докторе Миндише. Но прежде всего напомню то, что он был невежественным человеком. Ведь он так и не научился правильно говорить по-английски. Он получил свой диплом в каком-то второсортном стоматологическом колледже ещё тогда, когда стоматология не была полноценной отраслью медицины. Миндиш был обычным дилетантом, демонстрируя такой уровень своего европейского развития, с которым он не мог выдержать и пяти минут светской беседы. Мне кажется, он не был человеком, склонным к политическим пристрастиям, а вполне обычным, неотесанным мужиком, вполне способным вступить в Компартию лишь ради удовлетворения своего социального статуса, ради своего рода клубной жизни для дантиста из низшего среднего класса Бронкса. Итак, ты спрашиваешь, какова мотивация невиновного человека, чтобы признать себя виновным? Одной из мотиваций могло быть то, что он поверил (или его убедили поверить) в свою виновность и жил в смертельном страхе перед наказанием. Второй – что, будучи уверенным в своей невиновности, он поверил (или его убедили поверить) в виновность своих друзей и жил в смертельном страхе перед наказанием.

ом ом ом ом омм омм омм ом оммммммм ом омм ом ом ом ом охмм ом омммммм что есть то, чего ты не видишь, но чувствуешь?

что есть то, чего ты не можешь попробовать на вкус, не можешь понюхать и не можешь потрогать, но можешь почувствовать?

ом ом ом ом ом ом что есть то, чего ты не можешь чувствовать, но выглядишь так, будто чувствуешь?

ом что есть то, что не сможет двигаться, пока ты не положишь что-то на его пути?

Что есть то, что движется сквозь других, является с небес и невидимо, может быть обнаружено только после того, как исчезнет – не Бог, не Одинокий Рейнджер.

ом ом ом ом ом

Что есть то, что заставляет тебя пахнуть, когда ты прикоснешься к нему, почернеть, когда ты ощупаешь его, и умереть, когда ты попробуешь его на вкус?

ом

Что есть то, что облегчает жизнь человека, утешает его зимой и поет о том, что он – Владыка вселенной, пока он не сядет в это ом

Любопытной находкой для меня явился критический обзор протокола судебного заседания по делу Айзексонов, проведенный студентами юридического факультета Университета Вирджинии и опубликованный ими в апрельском номере студенческой газеты за 1954 год где-то за пару месяцев до завершения этого дела, причем научным куратором этих студентов был никто иной, как доцент этого юрфака Луин. Так вот студенты обнаружили, что судья допустил не менее семнадцати процессуальных нарушений, служащих достаточным основанием для пересмотра данного дела, и выразили предположение о том, что причины нарушений в данном процессе носили чрезвычайный, а не системный характер. Однако напрашивается вопрос: как это возможно, что после трехлетнего судебного процесса, в котором участвовали выдающиеся умы американской юриспруденции, ни один представитель судебной власти не смог проявить хотя бы минимальной проницательности, которой обладали эти студенты, чтобы обнаружить такие ошибки. Или проще говоря, если невозможно заставить правосудие нормально работать в самых неблагоприятных условиях массовой истерии, то какая разница, как оно работает в обычных условиях?

Роберт Луин по-прежнему разрабатывает способы отмены этого приговора. Я начинаю становиться нетерпимым к реформаторам. Эшер полагается на апелляционные суды. Меня начинает тошнить от всех этих благожелательных людей, ибо здесь мы имеем дело с их отказом устанавливать причинно-следственные связи в этой системе, что, по сути, является пособничеством ей. Попытки реформирования системы – это также пособничество ей.

Пособничеством системе является и осуждение её моральной сущности.

Передо мной на этом столе лежат шесть книг, написанных о суде над моими родителями. Две из них поддерживают приговор и наказание, две поддерживают приговор, но не наказание, которое они считают суровым, а ещё две отрицают справедливость как приговора, так и наказания. В них выражены все возможные мнения, от Сидни П. Марголиса, известного поклонника философии Уильяма Р. Херста, (книга «Суд над шпионами»), до Макса Кригера, либерального паразита (книга «Трагедия Айзексонов»). Вот цитаты из каждой: «Несмотря на всю истерию, раздутую коммуняками, их подручные и терпилы, Айзексоны, получили справедливый суд…» и «Кто, кроме самих этих идеологов, стремящихся свергнуть наш демократический образ жизни, может осмелиться утверждать, учитывая использование подсудимыми всех возможных юридических уловок в рамках надлежащей правовой процедуры, что справедливость не восторжествовала?» – Марголис. «История с позором повествует о преследовании и позорной казни в Соединенных Штатах Америки двух американских граждан, мужа и жены, отца и матери двух маленьких детей, которых признали виновными не в том, что они перебежали дорогу в неположенном месте, а в том, что они посмели гордо отстаивать свои левые взгляды», – Кригер. Существенной разницы между этими позициями я не вижу. Не говоря уже об их стиле изложения.

Я готов принять идею о том, что в той мере, в какой Эшер использовал предпосылки холодной войны, он совершил ошибки. Я также готов принять мнение о невиновности доктора Селига Миндиша – мнение, которое мои родители не были готовы принять. Я ненавидел Миндиша задолго до суда. Я ненавидел его запах, его ухмылку. Я ненавидел его акцент и веселую убийственность его устричных глаз. Тем не менее, я готов согласиться с тем, что он тоже был невиновен. Но только потому, что он испытал бы больше страданий в то время. Но только потому, что он испытал бы больше страданий после того.

Ибо невиновность перед системой – это также пособничество ей.

После вынесения приговора был устроен большой банкет, на котором распивали шампанское судья Барнет Хёрш, адвокат защиты Джейкоб Эшер, Роберт Луин, сын бывшего партнера Эшера по юридической фирме, писатели Марголис и Кригер (которые напились и запели «Интернационал»), еврейский прокурор Говард «Ред» Фейерман, президент фирмы «Бнай-Брит, Томас Флемминг, известный как «Болтливый Том» поскольку давал показания в пользу госпрокуратуры не менее чем на четырех разных шпионских процессах, Борис Брилл, известный эксперт-антикоммунист, Миндиш и мои родители. Последним явился выразить свое почтение В. Молотов.

Судья подозвал Эшера к своему подиуму и посовещался с ним, привстав со своего кресла и оперевшись на предплечья. Из-под черной мантии его пальцы как птичьи когти вылезли из-под черных перьев и вцепились в торец столешницы. Он склонился к уху Эшера, напоминая огромную птицу, клюющую пожилого адвоката в щеку. Эшер энергично кивнул, но затем замотал головой и, подняв взгляд, попытался возразить против только что услышанного.