– Ты имеешь в виду, что в наше время суд признал бы родителей невиновными?

– Да нет, не обязательно. Я имею в виду, что это был бы иной судебный процесс по способу его организации, на котором признать их виновными было бы намного сложнее. Хотя поскольку федеральные законы об антигосударственном заговоре с тех пор не изменились, то обвинительное заключение всё равно осталось бы прежним. Как и прежний способ признания виновным подсудимого, когда невозможно доказать его вину.

– Ты был у Сьюзен? – вклинивается мачеха.

– Ага.

– А я сегодня помыла ей голову. А ещё я купила ей красивый халатик, но он оказался ей слишком велик. Придётся взять размером поменьше.

Отчим продолжил: – Когда всё началось, я почти уверен, что ФБР толком не знало, что у них есть или куда это их приведёт, но понимало, что им нужно что-то добыть. В те времена, за много лет до запуска «Спутника», было принято принижать научные достижения русских. Люди, разбирающиеся в этом, не совершали этой ошибки. Но на уровне журнала «Тайм» бытовало ироничное мнение о том, что они всё сдирали у нас, а декларировали как собственное. А раз так, то их атомная бомба – это наша бомба, а это значит, что у нас есть предатели. После войны вся наша внешняя политика строилась на том, что у нас будет эта бомба, а у Советского Союза её не будет. Это было ужасным просчетом, который милитаризовал весь мир. Поэтому, когда они наконец создали её, то единственной альтернативой признанию нашего провала нашего лидерства и нашей национальной идеи стал поиск нами предательских заговоров. Либо то, либо другое.

– Иногда я раздумывал о том, были ли у нас какие-то шансы против этого.

– Ты о чем?

– О том, что это ляжет на нас. На конкретную семью в стране с миллионами семей.

– Ну, если ты сотрудник ФБР, то у тебя есть под рукой архив с множеством досье на судимых, особенно известных левых активистов. Именно к нему он обращается в первую очередь, к собственному архиву. Тут все происходит точно так же, как на уровне местной полиции: как только у них совершается некое преступление, скажем, сексуального вида, то в первую очередь допрашивают своих известных извращенцев. Так вот, когда одного из них задерживают, то он, понимая свою уязвимость, всеми силами будет стараться доказать свою невиновность или хотя бы не выглядеть как виновный. Теперь, допустим что, его задержали, не имея информации о совершении преступления. Тогда по его поведению полиция поймет, как он сам оценивает собственную уязвимость. И если они увидят, что он нервничает, то продолжат раскручивать его, чувствуя, что их первоначальное решение допросить его было оправданным.

– Ты намекаешь на Миндиша?

– Именно. Они допрашивали его несколько недель, прежде чем арестовать. После ареста они продолжили допросы, после чего его показания стали главной уликой для возбуждения дела.

– Роберт, давай не будем говорить об этом, – вмешалась мачеха.

– Они смогли возбудить дело потому, что он назвал имена твоих родителей, – продолжил отчим.

– Но сначала арестовали лишь Пола.

– Да.

– А потом, спустя несколько недель, и Рошель.

– Да.

– А что, у него были сомнения насчет моей мамы?

– Скорее всего её арестовали, чтобы заставить твоего отца заговорить, ибо он не был столь же кооперационным, как Миндиш. Её арест был одной из их «следственных процедур». При этом даже после её ареста, если бы твои родители назвали других людей, они также могли бы стать свидетелями обвинения как Миндиш. Но они этого не сделали, а потому сами стали обвиняемыми в этом деле. Правоохранители пытались раскрутить это дело, как только могли. Они были заинтересованы в этом. Но все остановилось на Поле и Рошель. Даже после суда и вынесения приговора правительство дало им понять, что если они признаются, приговор не будет приведен в исполнение. Это говорит мне о том, что твои родители до самого конца не знали, нашли ли они тех самых заказчиков преступления, вместо которых они получили смертный приговор. Идея признания заключалась не в том, чтобы заставить ваших родителей раскаяться или оправдать американское правосудие. Она заключалась в том, чтобы заставить их назвать других людей. Так что, видите, сам смертный приговор использовался как следственная процедура.

– Я не понимаю, откуда в этой семье такая постоянная жажда к наказаниям? – говорит мачеха, кладя нож с вилкой.

– Лиз, сын задал мне вопрос.

– Ему нужно это рассказывать? Разве он не знает?

– Я объясняю ему причины, по которым Джейк защищался именно так.

– Ты будешь сейчас, когда Айзексоны уже десяток лет лежат в могилах, объяснять ему как бы ты сам вел их защиту? Это вряд ли его утешит.

– Ох, мама, разве я просил утешения? Когда я говорил, что нуждаюсь в утешении?

– Лиз, прости меня, но я никогда не считал хорошей идеей говорить со Сьюзен об этом деле.

Эта фраза сплачивает нас. Воздух проясняется. Наши щеки розовеют. За кухонным столом на одну долю секунды возникает впечатление, что это сын со своими родителями ужинают вместе.

– Итак, поскольку показания Миндиша были единственной уликой обвинения, то Эшер решил строить свою защиту на их дискредитации. В то время казалось, что это было единственно возможным вариантом защиты. Бог знает, что сам я, вряд ли смог бы придумать что-то лучшее. Давление на защиту оказывалось запредельное. Поэтому Эшер выдвинул версию, основанную на личной заинтересованности Миндиша. Видишь ли, Теория, лежащая в основе допуска показаний соучастника, не подкрепленных другими доказательствами, заключается в том, что сговор по своему характеру носит тайный характер и что только его участники могут знать о его существовании. Но на практике это означает, что вина соучастника изменяется в той степени, в которой он может обвинить подсудимого. Миндиш, признав свою вину, перестал быть подсудимым в этом судебном процессе, и узнал свой приговор только после того, как приговорили твоих родителей. В итоге за то же самое преступление их приговорили к смертной казни, а его – к десяти годам тюрьмы. Эшер разработал версию мотивации на основе его ревности, если помнишь. Затем ещё выяснилось, что Миндиш так и не натурализовался должным образом, так что его американское гражданство также ставилось под сомнение. К этому, конечно, были вопросы, но, вроде бы этого было достаточно для доказательства того, что Миндиш, вероятно, чувствовал угрозу депортации, а посему мог дать любые показания, которые требовал от него Генпрокурор. Так вот, Эшер разработал альтернативный сценарий, чтобы показать, что Миндиш виновен гораздо больше, чем сам признал. «Его страх депортации, его завистливость, его подавленная похоть» – ты же помнишь эту фразу в последнем слове защиты? Ты прямо видишь, как Эшер тычет в него пальцем. Вот он, ваш шпион. Он и только он виноват во всем.

– Верно.

– Да, но ведь в этом аргументе он допускает и чудовищный промах. Он по сути признает то, что преступление было совершено.

– Что?

– Аргументируя это таким образом, Эшер преподносит обвинению ту самую предпосылку, которой он обладать не должен был. О том, что какое-то преступление вообще было совершено.

– Но ведь Миндиш признался в этом!

– Да. И потому единственным шансом Эшера была дискредитация этого признания. Я много об этом думал. В этом деле нельзя было воспользоваться, что называется, обычной процедурой. Ведь всё было настроено против подсудимых и требовалось нечто экстраординарное. И все же у них оставался очень мизерный шанс – несмотря на весь массовый праведный гнев и ужас того времени, невзирая на неумолимую федеральную машину – всё таки оставался способ добиться оправдательного вердикта. И этот способ заключался в том, чтобы доказать невиновность Айзексонов, доказав невиновность Миндиша.

Промышленные технологии являются метафорами природных явлений. Авиация – это метафора воздуха, мореплавание – это метафора воды, пища – это метафора земли. Метафора огня – это электричество.