Сейчас эта комната использовалась как гостевая спальня, аккуратная и пустующая. Из её окна виден яркий свет Бостона в десятке миль к востоку от нас. Какое чувство меня одолевает, какое невероятное влечение? Ослепительные лучи предвечернего солнца отражаются от окон в центре Бостона так, будто кто-то посылает световые сигналы каким-то зеркалом. Я представлял себе, что это – мое специальное окно и эти сигналы адресованы мне, а я не нуждался в их расшифровке, достаточно было лишь их передать мне. Мне доставляло огромное удовлетворение осознавать, что любой, кто попытается перехватить и расшифровать эти сигналы, потерпит неудачу. Кто бы это ни был, ФБР или нацисты, никто, кроме стоящего прямо здесь у этого окна, не сможет прочитать эти сигналы точно в том виде, как они были отправлены, или понять их так, как они должны быть поняты.

Дэниел пытается уйти от этого окна. Он смотрит на вечерний горизонт, на огни Бостона, пылающие в тяжелой атмосфере так же ярко, как жар в печи. Его гложет это странное чувство, не имеющее никакого основания, корня, или точки опоры, но которое пульсирует из него как радиоволны, излучаемые каждой частицей его тела одновременно, и которое требует удовлетворения. Это чувство разрастается, рассеиваясь внутри него, и в один момент ему кажется, что это то, наполнения чем жаждет его сердце, в другой – что это то, что хотят обнять его руки, а в третий – что это то, внутрь чего хочет проникнуть его пенис. Но если бы даже он смог приспособить к этому чувству хоть какой-то орган своего тела, то оно все равно не исчезло бы, а по-прежнему оставалось бы во всех частицах его тела одновременно, каждая клетка его тела излучала бы свое страстное влечение.

Но хуже всего было то, что он забыл, насколько это было давнее и близкое ему чувство.

– Мне нужно поговорить с тобой, – вздыхает отчим.

Как будто мы ещё не говорили. Он сидит за обеденным столом, а перед ним стопка синих зачетных книжек. Его журналы «Нью-Йоркер» всё ещё лежат в почтовых обёртках.

– Ты что-нибудь знаешь о том, что мои родители пытались опровергнуть доказательную базу, которую собирал Эшер?

– В смысле?

– Ну, показания свидетелей, улики и всё такое, которые они не позволили ему использовать?

– С кем ты только что разговаривал? – спрашивает моя мачеха.

– Какая разница?

– С Фанни Эшер?

– Да.

Лиз фыркает. – Тогда все понятно. Я приготовила картофельное пюре. Ты будешь жаркое или стейк?

– Мне всё равно. Я не голоден.

– Дэниел, я всё равно готовлю ужин.

– Что угодно, не имеет значения.

– У тебя вечно все «не имеет значения»…

– Господи, – орет Дэниел, – да любое гребаное блюдо!

– А вот когда ты сядешь за стол, это будет иметь значение!

– Тс-с-с, успокойтесь все, – говорит отчим. – Мы будем жаркое. Согласен, Дэн?

– Да, согласен.

– Спасибо, – говорит Лиз и выходит за дверь.

Отчим откашливается. – Пойдем-ка в гостиную. Дело, видишь ли, в том, что отношение к этому Фанни Эшер хорошо известно. И оно понятно. Она очень огорчена утратой Джейка.

Дэниел садится, застывая в полной неподвижности. – Просто скажи, знаешь ли ты что-то об этом или нет.

– Джейк мне ничего такого не говорил. А с другой стороны, я же не участвовал в ежедневном ведении этого дела вместе с ним. Я тогда был занят моей первой преподавательской работой в Вирджинии и подключился к этому делу только на стадии более поздних апелляций и мало чем ему помог. Но к тому времени в дело было вовлечено множество других адвокатов, поскольку оно приобрело широкую огласку.

– И что это значит?

– Лишь то, что я сказал. Я знаю об этом не больше, чем ты. Ты ознакомился со всеми документами в папке этого дела?

Толку от его ответа маловато. Видать, они задеты и обижены до глубины души. Похоже, они не простили мне статью Джека Фейна в «Таймс». Мои посягательства на жизнь доктора Дуберстейна ещё свежи в их памяти. Не забыты и мои постоянные попытки ущемления их права опеки надо мной и Сьюзен. А ещё я даже не посоветовался с ними насчет изменения моего облика: эта борода, эти ниспадающие космы волос, новая беззаботность поведения, которая расцвечивает лицо и заглубляет глаза. Их одолевает подозрение, что они прожили свою жизнь впустую.

Даже сам этот дом, казалось, скукожился и потерял свой блеск. Мебель выглядит устаревшей и обшарпанной, а стены – пожелтевшими. В доме пахнет чем угодно, но только не запахом благополучной жизни. Судя по тому, как мой отчим сидит, положив руки на подлокотники кресла, возникает ощущение, что он пересёк ту черту своей жизни, за которой то, что раньше считалось успехом, ныне воспринимается как неудача.

– Пап, я могу наизусть пересказать все содержимое этой папки.

– Ты вообще выпиваешь?

– Что-что?

– Я собираюсь выпить перед ужином. Будешь виски?

Он идёт на кухню за стаканами и льдом. – Само собой, мужья рассказывают своим женам то, что другим не расскажут. Кто его знает? Твои родители были членами компартии и, возможно, они чувствовали, что должны учитывать аспекты своей защиты, заботясь о своей партии. Возможно, в этом есть доля правды. Не знаю. Конечно, компартия ничего не сделала, чтобы помочь им, и только гораздо позже, после вынесения приговора, для неё стала очевидна пропагандистская ценность этого дела.

– Ладно, но вдруг это было что-то важное? То, что могло бы кардинально изменить ситуацию?

– Ты имеешь в виду показания родителей?

– Да.

– Сомневаюсь. Ты должен понять Фанни. Она потеряла мужа и винит в этом их дело. И соответственно, она винит семью Айзексонов. Более того, по её мнению этим самопожертвованием Джейк запомнился критикам этого судебного процесса, которые нашли недостатки в том, как он вел защиту. Она очень восприимчива к этому и негодует по поводу критики в его адрес. Это естественно.

– У него ведь была эмфизема – болезнь сердца.

– Верно. Он был нездоровым человеком. Но это, несомненно, шло ему на пользу. Он был в точности как мой отец. Такие отрываются от работы только чтобы поесть или поспать. Они оба были этой породы.

Он кладет лед в стаканы. – Мы были добрыми партнерами.

– Фанни хотела, чтобы ты унаследовал его адвокатскую практику.

– Да, я знаю. – отвечает он с ухмылкой. Он хранит виски в шкафу с чистой посудой.

– Она никогда не была восприимчивой к идеалам Роберта, – говорит моя мачеха.

– Попробуй-ка это, – вручает он мне стакан с выпивкой. – Это то, что пьём мы, старики. Да, Фанни была шокирована тем, что я не захотел заняться этим. Что-то всегда её шокировало.

– У них ведь никогда не было детей, – говорит мачеха.

– Эшеры с моими родителями были очень близки. Они всегда дарили мне подарки на дни рождения. Когда умерла мама, Фанни начала давать нам советы. Годами она пыталась уговорить моего отца снова жениться. Знакомила его с женщинами из Хадассы, потерявшими мужей. Но Сэм интересовался лишь адвокатурой. Он сказал, что у него никогда не будет времени.

– Ей не нравятся люди, которые не следуют её советам, – говорит мачеха.

– Лехаим [За жизнь], – говорит мой отчим, поднимая свой стакан.

– Сегодня наша судебная система стала более восприимчивой – сейчас наблюдается тенденция к строгой защите целостности судебного процесса. У меня нет никаких сомнений, что если бы их судили сегодня, правительство не смогло бы сделать то, что сделало тогда, чтобы добиться их осуждения. Во время этого суда ФБР арестовало ещё одного шпиона из этой сети и заявило, что он даст показания в подтверждение признания Миндиша. Но его почему-то не только не вызвали на этот суд в качестве свидетеля, но даже не осудили. А вот Айзексонов ещё задолго до суда осудили и признали виновными в прессе. К тому же, как по мне, такое наставление присяжным, которое им дал судья Хёрш, сегодня было бы признано предвзятым. Нынешний судья был бы более искушенным в своих действиях. Во всяком случае он должен был быть таковым.