– По-моему, ты говорил, что улики против них были сфабрикованы.

– Верно. Правоохранительной братии нужно было добиться обвинительного приговора, поскольку это было их работой. Но они не стали бы сваливать все на твоих родителей, не будучи уверенными в том, что они что-то замышляли. В нашей стране не хватают кого попало, от фонаря, и выносят им смертный приговор. Не знаю – видимо твои родители вместе с Миндишем были замешаны в чем-то нелегальном. На суде они держались как-то виновато. Вероятно, они были членами какой-то районной ячейки компартии и участвовали в какой-то третьесортной операции, от которой никому не было толку, но которая позволяла им чувствовать себя важными. Наверное, за эти их косяки им светило лет по пять тюремных сроков. Возможно. Но так было бы только в те старые добрые времена, когда эти косяки никого не тревожили настолько, чтобы ради них фальсифицировать доказательства. Когда никто не был перепуган этими косяками настолько, чтобы ради них срывать рубильник электростула.

Фанни Эшер

570, Западная 72-я улица

Фанни Эшер было любопытно узнать, как сложилась моя жизнь, поэтому она согласилась поговорить со мной. При этом она испытывала то ли неприязнь, то ли страх, то ли ко мне и моему происхождению, то ли перед моей фамилией, а потому она сидела на краю дивана, скрестив ноги на лодыжка и высоко задрав подбородок, по-вдовьи настороженно. Это была худая дама с очень светлой кожей, усеянной мелкими морщинками, серыми очками со стразами и голубыми крашенными волосами. С её бриллиантовым перстнем и обручальным кольцом на безымянном пальце сложно было пожать ей руку, не причинив её пальцам боли. Меня весьма обеспокоила эта искривленность – подагрическая деформация формы её пальцев.

– Ты все ещё студент?

– Да.

«Я всегда пыталась идти в ногу с тем, что вы, ребята, вытворяете с этими своими длинными волосами и странной одеждой. Я ведь просвещенная женщина и люблю молодежь, однако я разочарована твоим внешним видом, который не внушает доверия.»

– И ты уже обзавелся женой и ребенком?

– Да.

Она качает головой.

– А как твоя сестра?

– Она поправляется.

– Все ещё?

– Да.

Её голова мотается влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо, а глаза прикованы ко мне.

– Я не хотел бы отнимать много вашего времени.

– Моего времени? Что, по-твоему, мне с ним делать?

– Ну, я собственно пришел спросить, нет ли каких-то документов или писем, о которых вы знаете. Может какие-то папки с бумагами.

– У меня ничего нет. Все папки у Роберта. Я отдала ему все, что нашла. Как, кстати, Роберт?

– Он в порядке.

– Ты бываешь у них?

– Да, когда получается.

– Они ведь очень занятые люди.

– Да.

– Они поздравляют меня ежегодно с главными праздниками. Открытками.

– Да.

На рояль-миньоне я вижу фотографию в кожаной рамке, на которой Эшер, моложе, чем я его помню, улыбается в мягком фокусе.

– Ну что ж, тогда это всё, о чём я хотел вас спросить.

– Джейкоб всё хранил. Больше года каждый день я ходил в офис, чтобы разбирать его бумаги. Счета, письма, записки самому себе – он ничего не выбрасывал. Когда я продала его адвокатскую практику и закрыла офис, мне пришлось убирать мусор, накопленный за тридцать пять лет. Но всё у него было аккуратно разложено по папкам. Не было никакой путаницы. Он был человеком организационного склада ума.

– Да.

– Мне было очень тяжело. Я довела себя до болезни.

– Да.

– Роберт не захотел заняться адвокатурой Джейкоба. – Мы на минуту задумываемся на этим. Дэниел опасается, что его ботинки испачкали её ковёр – розово-бежевое ковровое покрытие на всю ширину её квартиры на 72-й Улице.

– Хочешь чего-нибудь, может, стакан молока? А ведь мы с Джейкобом всерьез рассматривали возможность усыновления вас нами.

– Да? Не знал этого.

– Да, серьезно. Как бы мы справились с этим в нашем возрасте, трудно сказать. Это была его идея, конечно, а не моя. Я, затаив дыхание, молча слушала его, пока он сам себя не отговорил. Честно говоря, я была удивлена. Только после его смерти я подумала, что, возможно, он понимал, что ему осталось недолго, и поэтому решил, что не сможет. В противном случае, кто знает, что было бы. У нас Джейкоб принимал решения. Это было характерно для него. Ради людей он был готов на все. Даже с самыми бедными клиентами он был очень щепетилен.

– Да.

– В этом отношении мы были разными. Он был безумно великодушен.

– Да, к нам он был очень добр.

– Твои родители, наверное, тоже были добрыми. – Она осеклась, поразившись собственным словам. Казалось, что она готова была уже извинится, но тут же взяла себя в руки. – Они не были добрыми … ни для кого из нас. Зачем тебе понадобились документы?

– Не знаю. Может быть, затем, что они принадлежат мне.

– Понятно. Извините, но я вам ничего не должна. Поговорите с Робертом.

Я встал, чтобы уйти.

– Я не знаю, что вам сказать, – сказала она. – У меня нет ни малейшего почтения к памяти твоих родителей. Они были коммунистами и разрушали всё, к чему прикасались.

– Вы не думаете, что они были невиновны?

– Да они виновны хотя бы уже в том, что позволили кому-то себя использовать. А ещё в том, что использовали других людей ради своего фанатизма. Невиновны! На их деле Джейкоб подорвал себе здоровье.

Она поднялась с дивана: – С ними было очень трудно иметь дело. Они были очень упрямы. Он приходил домой в ярости от того, что хотел что-то сделать, а они ему не позволяли. Он хотел как-то помочь им, а они ему не разрешали.

– Например?

– Он хотел вызвать в качестве свидетелей определённых людей, а они ему не позволяли. И все такое.

– Кого?

Она осторожно ступает, провожая меня к двери. – Что?

– Кого он хотел вызвать в качестве свидетелей?

– Откуда мне знать, кого? Джейкоб был блестящим адвокатом. А сегодня, когда люди пишут или говорят об этом деле, то они критикуют именно Джейкоба. Он должен был сделать то и не должен был – другое. Они знают, с чем ему пришлось столкнуться?

Её рука на дверной ручке. Кольца врезаются в кости, боль пронизывает пальцы.

Интервью провел Дэниел для Фонда

РОБЕРТ ЛУИН

Уинтроп-роуд, 67, Бруклайн

Дэниел подъезжает к их дому. Они уже привыкли к его внезапным приездам. Как и его бесцеремонным отъездам. Они слышат его ярость в его манере торможения – в тех полосах от шин, которые он оставляет на холмах Бруклайна.

Холодные ветры просушили улицы. Загорается угловой фонарь.

Ныне они ударились в медицинских специалистов. Уверовали в них безгранично. К нам приходил один специалист, чтобы осмотреть её. Они проводят некоторые анализы. Он хочет проконсультироваться с другим специалистом. С достаточным количеством специалистов человек может стать бессмертным. Что делают все эти специалисты здесь в субботу вечером? Они приходят, чтобы тщательно осмотреть Сьюзен.

– Где ты был? – спрашивает Лиз. – Почему от вас ничего не слышно?

Они стали какими-то странными – оба заметно сморщились. Обращения к специалистам превращает их в еврейских старичков. Куда делся тот воинственный либерал, которого так обожали студенты? Подрагивающим руками мой отчим прикуривает свою трубку. Моя мачеха за ночь поседела. Меня внезапно охватывает предчувствие, что их жизнь стала слишком печальной для занятия сексом. – Когда ты в последний раз нормально ел? – спрашивает Лиз.

Забежав в ванную на втором этаже, я прохожу через заднюю спальню, в которой раньше жил. Когда моей сестре было лет двенадцать-тринадцать, она, испытывая на мне свою неопределенную и дерзкую сексуальность, кокетничала, часами расчесывала волосы, оттопыривала нижнюю губку, наносила черную пудру на темные веки и как бы ненароком цепляла мою руку своими маленькими грудками. В общем, вела себя весьма фривольно. Это было ещё в старые добрые времена и меня это смешило. А она хорошо чувствовала прикольность своего поведения: однажды она остановилась в этом дверном проеме и, увидев, что я смотрю на неё, вскинула руки и салютовала мне взмахом своей попки.