Когда я укладываю её обратно на кровать, шок от моего поступка распространяется по всему её телу, после чего начинают дрожать её ноги и руки. Её голова катается по простыне, веки её глаз закрываются-открываются, закрываются-открываются. Затем её дрожь постепенно затихает. И снова её руки медленно раскидываются по сторонам, ноги цепляются за матрас и она прикрепляется к кровати, присасываясь к ней вакуумными порами своего сжавшегося костного мозга, после чего она снова упирает взгляд в потолок и прислушивается к медленному отливу моря.

Мы же понимаем, что когда святая Жанна д'Арк вела своих солдат в бой, то никому из них не приходило в голову глазеть на то, как у неё двигаются ягодицы. Мы также понимаем, что Черчилль в детстве весьма увлекался игрой в оловянных солдатиков. Понимаем, что каждая строчка каждого романа Генри Джеймса была оплачена, и зная это, он был готов принять на себя все бремя моральной ответственности. Мы тоже сможем принять на себя бремя своей моральной ответственности, если наше нижнее белье будет чистым. Вот почему мы играем в оловянных солдатиков. Морская звезда Сьюзен всё это просекает и не злится. Нам надо сохранять наши истощающиеся силы, направляя их на истинные задачи. Значительная часть этой энергии должна быть использована для своего восстановления. Таким образом, ты умираешь не смертью птицы, которая умирает прямо в полете и камнем падает на землю, ты умираешь по параболической кривой. Ты умираешь в ходе атаки. Сьюзен это знает. Чтобы стать революционером, нужно всего лишь вытянуть руки и нырнуть. Это что-то вроде звукового барьера: при его преодолении раздается взрыв, сотрясение пространства, сжатие его содержимого. Его эхо рикошетит по всему пространству красноватых тихих сумерек над океаном.

Мы понимаем, что Черчилль в детстве весьма увлекался игрой в оловянных солдатиков. Мы понимаем, что Трумэн в молодости весьма увлекался командованием артиллерией.

Из-под куртки Дэниел достаёт картонный тубус. Из него он извлекает плакат, который раскручивает и разглаживает. Встав на стул, он приклеивает плакат как можно выше к стене напротив её кровати. Лучше было бы прикрепить его к потолку, но даже стоя на стуле, он не сможет до него дотянуться. На плакате – чёрно-белая фотография зернистого Дэниела, на вид неряшливого, воинственного, с бородой и ясными глазами. Его рука поднята, два пальца сложены буквой V – символом мира. Это постановочная фотография, увеличенная за 4.95 долларов.

ДЖЕК П. ФЕЙН

газета «Нью-Йорк-Таймс»

229, Западная 43-я улица

Фейн – это журналист, который написал статью для переосмысления прошлого, посвященную десятой годовщине казни Айзексонов. Это был дюжий лысый мужик с седыми бакенбардами.

– Ты помнишь этот суд? – спрашивает он меня.

– Нет, нас туда не пустили.

– Это был не суд, а голимое судилище. Дело против твоих родителей было липовым. Свидетельства Болтливого Тома в качестве осужденного шпиона не стоили гроша ломаного. Все, что было у гособвинения на них, – это показания их мнимого сообщника Миндиша, по словам которого, якобы, простой радиомастер был настолько умелым и образованным, что умел не только копировать сложнейшие научно-технические чертежи, но и ещё и делать их в столь малом масштабе, чтобы поместить их на стоматологической рентгенопленке, хотя я до сих пор не пойму, зачем кому-то это было нужно. Это уже и так было курам на смех. Так нет, они ещё утверждали, что этот работяга был очень ценен для русских. Бред! У русских и без него было все, что нужно. У них были профессиональные агенты прямо там, на наших заводах. В общем, на следующий день после выхода моей статьи, я обедал в центре города, и прямо на выходе из ресторана, ко мне сзади подскочил Ред Фейерман, бывший главным прокурором на том процессе. Теперь-то он уже судья Южного округа, ведь это дело стало для них судьбоносным и все они хорошо пристроились. Так вот, Фейерман хватает меня за локоть, так словно это не локоть, а бабья сиська, и говорит мне: «Джек, ты, похоже, снюхался с плохими парнями, не могу поверить, что ты поверил в их сказки». А я ему: «Какие сказки, Ред? Ты же не будешь всерьез рассказывать мне, что у тебя были железобетонные улики?» А он мне «Как-нибудь на досуге загляни ко мне в офис, я покажу тебе кое-какие бумаги.»

– Что за бумаги? – спросил я Фейна.

– А, да это полная брехня. Так они все и говорят. ещё до казни, когда уже вовсю шла борьба за смягчение приговора, они все намекали, что у них есть некие вещдоки, но они, мол, не могут использовать из-за угроз нацбезопасности. Например, в Министерстве юстиции, якобы, есть большой отчет, который никогда не публиковался по причине угрозы нацбезопасности, и потому никто не может его увидеть, но что в нем якобы содержатся неопровержимые доказательства. Но мой друг из Министерства юстиции сказал мне, что если бы в этом отчете были такие доказательства, как они утверждают, то они бы его опубликовали. Этот отчет есть, конечно, но причина, по которой он засекречен, заключается в том, что это просто выгодно защите. Короче, блин, в этой передряге между ФБР и Компартией у твоих предков не было ни единого шанса.

Джек Фейн – серийный курец. Вытянув все сигареты из пачки «Кэмел», он раскладывает их на столе в ряд, как патроны в патронтаже. Он пьет черный кофе и у него нет ни фотоаппарата, ни блокнота. Мы сидим с ним в этой закусочной. Там тепло, но он не снимает пальто и, склонившись над столом, шлепает своими рукавами.

– А ты, пацан, крутой, – сказал он. – Это хорошо. Я рад видеть, что ты здесь тусуешься. Как называется твой фонд?

– Фонд Пола и Рошель Айзексон за революцию.

– Чем он будет заниматься?

– Мы, э, будем финансировать публикации, чтобы развивать революционное сознание. Мы будем финансировать общественные инициативы, программы. Мы будем отстаивать радикальную альтернативу.

– Отлично. Не хочешь рассказать, откуда твой фонд берет деньги?

– Конечно, чувак, это не секрет. Это мои деньги из трастового фонда и деньги из трастового фонда моей сестры. Это большие деньги.

– Те, что собрал старый адвокат, Эшер. Из того комитета.

– Правильно.

– И сколько там теперь?

– Ну, э, я не считал.

– Классно. Ты классный пацан. Ты состоишь в СДО [Студенты за демократическое общество]?

– Нет.

– В НОП [Народно-освободительная Партия]?

– Нет.

– Где ты сейчас живешь?

Я ему сообщаю.

– А твоя сестра?

– Ну, знаешь ли, я не думаю, что она сейчас захочет с кем-то разговаривать. Она восстанавливается от пережитых испытаний.

Я лукаво замолкаю.

– Ага. – Он прикуривает новую сигарету от окурка. – Да-да, я слышал что-то в этом духе. Сколько это ей уже?

– Двадцать.

– И где она?

– Вне этого штата, это всё, что я могу сказать.

– А как насчёт твоих приёмных родителей? Могу я с ними поговорить?

– Послушай, я не боюсь спалить наше прикрытие. По-моему, никто из нашей семьи этого уже не боится. Всякий, кому это интересно, мог бы выпасти нас в Бостоне. Но я хочу сказать, что есть определённые семейные вопросы, которые должны быть улажены всеми нами, а не мной одним. У всех нас есть обязательства друг перед другом.

– Понимаю. Не волнуйся, я не намерен пакостить.

Мне не по душе этот его внезапный переход на сочувственный тон. Я тут выкладываю ему идею о создании моего Фонда, а он, видишь ли, хочет поговорить с ответственными взрослыми. До меня доходит, что я имею дело с профессиональным журналистом, и я пытаюсь достучаться до него с помощью этого.

– Как тебе газетный заголовок: «Сын Пола и Рошель Айзексон, незаслуженно казненных десятилетие назад за измену Родине, основал Фонд для обеления их имен.»

– Обелить их имена точно не получится – заверяет меня Фейн.

– Но дело не только в этом, – не унимаюсь я.

– Послушай, сынок, это логика достойная леворадикала. Ты и сам это знаешь. Твоих предков подставили, но это не значит, что они были невинными овечками. Я не очень верю в то, что они участвовали в опасном заговоре с целью передачи важных военных секретов, но я также и не верю в то, что прокуратура, суд, Минюст и Президент устроили заговор против твоих предков.