Но вы же видите, что я учился. Я учился тому, как быть одним из Айзексонов, который совершает поступки, бесстрашно рассчитанные на саморазрушительные результаты. Это способ заставить мир исполнять твою волю. Мое лицо теперь с бородой, волосы длиннее, чем когда-либо, и я меняюсь ускоренными темпами. Такое ощущение, будто я слишком быстро несусь вниз по склону. А почему бы бы, мать его, и нет?
После моего налета на его кабинет Дуберстейн сказал Луинам, что откажется от их дела, если они не дадут гарантию, что я не буду приближаться к сестре. Я ответил им, что смогу гарантировать это, если они дадут мне гарантию того, что он откажется от этого дела. Тогда мой отчим, юрист с определенным опытом договорных отношений, предложил мне такой компромисс: я даю им гарантию, что не буду приближаться к клинике Дуберстейна и к нему лично, а они дают мне гарантию, что его кривые руки не будут прикасаться к вольтметру. На том и сошлись.
В то же время я начал переговоры с Луинами о том, чтобы стать единственным законным опекуном Сьюзен. Это моя идея, которую я тепло воспринимаю в солнечные дни и прохладно – в дождливые. Сегодня как раз холодно и мои ноги промокли. Я поднимаю лицо над подоконником и вижу, как заботливая медсестра, уложив Сьюзен обратно на кровать, выходит и закрывает за собой дверь. Я наблюдаю за своей сестрой. Медленно её колени раздвигаются, ступни скользят по боковым кромкам матраса, а большие пальцы ног проваливаются в зазор между матрасом и пружинами кровати. Её руки также расходятся по сторонам, кисти их свешиваются через края матраса и находят такой же зазор. Она крепится к своей кровати руками и лодыжками. Её сорочка задралась выше колен, обнажив её худые и давно небритые ноги. Лицо у неё осунулось. Лежа на спине, она плавно извивается и покачивается будто некое подводное существо, пристально уставившись в потолок стеклянными от транквилизаторов глазами. Наконец её подушка сползает в сторону и падает на пол, а она, откинув голову назад, прижимается затылком туда, где была подушка, и переводит взгляд на линию стыка потолка со стеной прямо над изголовьем кровати. Теперь, прочно прикрепленная к кровати, она успокаивается.
Сегодня Сьюзен – морская звезда. Сегодня она погружена в молчание морской звезды. Лишь немногие живые существа могут сравниться с морской звездой по глубине её тишины, ибо она принадлежит к самым нижайшим формам живых организмов.
Дэниел открывает окно, вскарабкивается на подоконник и влазит в палату. У него с собой документ, который он кладёт поверх стопки других бумаг в ящик прикроватной тумбочки. Впрочем сегодня это для него не самое важное дело.
Стоя перед изножьем её кровати, Дэниел рассуждает про себя: «Будем объективны, она привыкает спать на том, на чем положено. С этого ракурса я вижу, что санаторий не требует от пациентов носить нижнее бельё. Только гляньте на это.» Волна жгучего стыда заливает румянцем его уши и он отступает в сторону, покидая освещенную зону. «Этого ещё не хватало. Не в в первый раз я спрашивал себя, нет ли у меня полового влечения к своей сестре. Вернее, я не спрашивал, а испытывал себя, чтобы осознать, нет ли во мне этого на самом деле. Но, как мне кажется, за всю нашу жизнь с сестрой я ни разу не испытал к ней чувства похоти, хотя моя забота о ней сопровождалась яростью, которую можно было легко принять за извращенную страсть. Мой же интерес к ней, мой яростный интерес, будучи гораздо более высоким чувством, таился где-то в глубоких ущельях моего сердца и звонким эхом отдавался в моей глотке. Вот почему я впадаю в ярость, когда кто-то, а тем более моя младшая сестренка, пытается судить о мои поступках, а именно, считает их вполне последовательными и логичными для того, чтобы по ним можно было вывести компетентное и морально верное заключение.
«Миссис Мэдж Грин с одной протезированной грудью едет на своем Бьюике «Ривьера» в Центр обмена подержанных автомобилей за новым Понтиаком «Бонневиль». Мистер Леопольд Блум лакомится потрохами диких зверей и птиц. Гляньте-ка на неё – лежит в психушке под дурочку косит. Научите хотя бы её, как надо притворяться идиоткой. Гляньте-ка на эту актрису. Ну чем не актриса? Гляньте, как она, просто лежит там, ничего не говоря, ничего не делая, просто лежит, наживая себе пролежни, и при этом может быть морально предосудительной. Какая сила воли! Честно говоря, Сьюзен, я смогу пережить твою гибель. Нет, я, конечно, подниму гвалт, поскольку от меня этого ожидают. Но я смогу это пережить. Я знаю, как это делать. Я не говорю, что не буду бродить с горестным видом, но к ужину я не потеряю аппетита, верно? Я ведь захочу гамбургер со всеми приправами.
«Пойми, я не развожу тебя, блин. Я могу пережить смерть кого угодно, кроме своей собственной. Ты же знаешь. Сплошь и рядом в моей жизни люди пытались покончить с собой, и многим это удалось. А я уже слишком много для тебя сделал – и ради чего? Ведь ты молчишь, ты не укрепляешь их представление о тебе. Всё, что у них есть, – это моё слово. Я помню твой голос, но как я могу ожидать, что они запомнят твой голос? Голоса нельзя записать. Всё, что я могу сказать о твоём голосе, это то, что он мне настолько знаком, что я не могу воспринимать мир иначе, как с твоим голосом, обрамляющим края моего зрения. Он на горизонте и под моими ногами. Мир всегда был омыт голосом Сьюзен. Она ломается там, где ломается её голос, под признанием чувств, ближе к сну или в моменты любви – только для того, чтобы полнее себя охарактеризовать. Это женский голос, который прочно проходит сквозь онтологические зеркала. Он лежит в самом сердце дела, в самом корне, в ядре проблемы, в центре, в мишени, прямо посередине. Это как в случае со Святой Жанной д'Арк: она возбуждает в тебе желание её трахнуть, но сделав это, ты упустишь главное.
«Сьюзен, на днях мне приснился сон, в котором я под чьим-то наблюдением поднимаю тяжеленную тыквенную маску с зубастой прорезью рта и зажмуренными глазами, чтобы нацепить её себе на голову. Это был не смешной сон. Глаза у меня были закрыты. Эта маска весила тонну, но это была не вся голова, а только её лицевая часть, изогнутая как голова Линкольна на центовой монете или сторона десятицентовой монеты с Рузвельтом или полудолларовой с Кеннеди, криволинейная как поверхность арбуза. Кончиками пальцев я ощупал поверхность маски по виску и щеке и она казалась мертвой. Я отметил несовершенства этой поверхности, холодной как у глины, хотя не так чтобы холодной, но и без всякого тепла.» Тут вдруг на губах её спящего лица промелькнуло некое подобие улыбки. «Значит, тем, кто наблюдал за мной в моем сне, была ты?»
Будем объективны, чем слабее её сигналы ко мне, тем сильнее мои к ней. Мы знаем тайну этого искусства. Но беда в том, что по мере усиления моих сигналов, ей приходится все больше и больше отдаляться от меня, чтобы услышать их. А потому, напряженно прислушиваясь к ним, она будет удаляться в направлении небытия.
Будем объективны, она умирает.
Будем объективны, они по-прежнему заботятся о нас обоих, поочередно.»
Жизнь отступает от неё словно морской отлив, убегают волны её жизни, и на коже её лба и под глазами появляется сухость, признак угасания жизни. О Боже, какая же она бледная, – она умирает и Дэниел ничего не может с этим поделать. Прилив выбрасывает её, морскую звезду, на пляж, где, после того, как последняя её влага уйдет в песок, который затем высушит солнце, она и умрет. Это будет концом моей семьи – семьи Айзексонов.
Когда я поднял её на руки, мне показалось, что она ничего не весит. В ней не осталось ни следа от всей массы океана и скольжения по соляной дюне, ни следа от массовых смещений морского дна. Её руки плетьми свисают с её плеч, а тощие голени – с коленей. Предплечьем одной из своих рук я чувствую бугристость её позвоночника, а предплечьем второй руки – костлявость её бедер. Её голова откинута назад так, словно у неё перелом шеи. «Сьюзен», шепчу ей на ухо, «Сьюзен», обнимаю её костлявое сухое и невесомое тело, «Сьюзен», целую её глаза. Лишь тепло её костей говорит мне, что она ещё не умерла.
