«Но ведь у меня были месяцы, чтобы хорошенько поразмыслить об этом экс-дантисте, столь криворуком, что пациенты разбегались от него даже несмотря на его дешевые цены, – этом оральном коновале, неспособным установить хотя бы один пригодный мост или надежную пломбу. ещё бы, в его руках чуткости было столько же, как в боксёрских перчатки. После визита к нему дёсны пациента болели ещё несколько дней. К тому же он был нечистоплотен, а посему после его лечения у вас во рту всегда появлялась какая-то резь, некий нарыв. И всё же он был нашим другом. Мы посмеивались над его стоматологией, но ходили к нему, а он делал все для нас почти задаром. Дружеская скидка. Возможно, прикрываясь своей врачебной практикой, он являлся членом некой агентурной сети, а для нашей компании оставался просто дантистом. Очень возможно. Тем летом, когда мы с Полом ещё только работали официантами на партийном съезде в лагере «Пейн-Лодж, он уже был его делегатом. Стоматолог ведет общественную жизнь и встречается с многими людьми наедине. В этом лагере посредством своего, якобы, старосветского обаяния, он предложил нам свою липовую отеческую заботу, взамен которой получил от нас несколько, как я думала, мелких привилегий: 1) любоваться нашими молодостью и интеллектом (последние касалось больше Пола), 2) заявляться к нам в гости без всякого предупреждения и 3) откровенно восхищаться формами моей фигуры, что он пару раз выражал даже жестами, но всегда – глазами. В этом не было ничего обидного. Даже в наихудшем проявлении это не выглядело оскорбительно, лишь – страстно. Ведь он так восхищался нами, постоянно делал нам одолжения – отвозил нас на пляж и повсюду, куда мы хотели. Он всегда был у нас под рукой. Верный, хоть и скучный человек, которому, вроде бы, от нашей жизни не надо было ничего, кроме её искр. Что тут удивительного, при его убогой, мешковатой и беспросветной жене. С его примитивным уровнем мышления, лишенным понимания утонченных материй, он черпал культуру у нас, а идеологию – на партсобраниях. И все же помимо всего этого – его дружбы с нами обоими и попутно его тайной страсти ко мне, жене его друга, невысказанной прямо, благодаря двуличности, ключевой черте его характера, – так вот, помимо всего этого, он назначил себе ещё одну привилегию в качестве расплаты за низкие цены своих услуг для нас и за его дружбу с нами, наделив себя правом посягнуть на наши жизни.

Боже, как я их всех ненавижу, как я презираю их за этот мелочно-эгоистичный снобизм, за эти их бесконечные дискуссии, резолюции и показушно-напыщенное сочувствие, с которым они каждую неделю оглашали нам свою «Благую весть», свое «Евангелие от Н-ной улицы». Они всегда обращались с Полом как с ребёнком – с его то умом! – настолько блестящим и превосходным в сравнении с умами всех их, но, конечно же, кроме тех, кто соответствует этой грязной, самолюбивой политике Партии. Они постоянно осуждали его за то, что он не шагает с ними нога в ногу, хотя всё, что он делал, это пахал на них с верой в них. Но Партия никогда не ценит людей, только – позиции. Они ведут себя так, словно нас никогда и не знали. Кто-то из них – у самого Миндиша для этого мозгов не хватило бы – но кто-то же приказал ему подставить нас. Иного объяснения я придумать не могу. Разве что за годы пребывания в Партии он, следуя этой дремучей польской традиции, усвоил всю эту бездушность, позволяющую использовать людей в своих целях, если выступать от имени Партии. Ты ослепляешь их своими идеалами, а затем, пока они смотрят на тебя снизу вверх, ты всаживаешь им нож в сердце во имя этих идеалов.

Но он настолько туп, как и все ему подобные, что так и не стал полноценным гражданином нашей страны. Он нестабилен юридически, неудовлетворен сексуально, шпион, который выгораживает себя навлечением обвинения на своих друзей. Именно так скажет Эшер в суде и, видимо, он прав. Вполне возможно, что являясь все эти годы подпольным шпионом под прикрытием рентгенографии зубов, он потому так и не смог достаточно освоить стоматологическое ремесло, что по своей натуре был не дантистом, а шпионом. Человеком с двойной жизнью и друзьями, которых можно в случае необходимости подставить вместо себя. Да, это возможно и я узнаю это, когда он, войдя в зал суда, глянет мне в глаза.»

Синагога «Бет-Дэвид»

Гранд-Конкорс и 175-я улица

Бронкс, 57, Нью-Йорк

4 февраля 1954 г.

Дорогой Роберт,

Я пишу вам не из своего офиса, а потому хотел бы срочно сообщить вам, что не вижу никакого толку от вашего приезда в Нью-Йорк. В этом суде защищаться невозможно. Судья Хёрш постановил, что для установления мотивов преступления, в котором обвиняют моих клиентов, их можно допрашивать об их политических связях. Поэтому по извращенной логике этого времени, какую бы стратегию защиты я ни использовал, суд примет заключение о их виновности. Сознаются ли они в своих коммунистических взглядах или воспользуются правом не свидетельствовать против себя, они будут признаны коммунистами. А раз они – коммунисты, то они – лжецы. А раз они – лжецы, то значит этот пёс Миндиш, видимо, говорит правду. Ведь даже если он и сам коммунист, но он же свидетель со стороны правительства Соединенных Штатов. Всё, что мне остается, требовать от Айзексонов отрицания показаний Миндиша. Но если Миндиш свидетельствует, что встречался со знаменитым Томом Флеммингом, известным в определённых кругах как «Болтливый Том, поскольку правительство использовало его в качестве свидетеля на трех иных судебных процессах, а Флемминг, доставляемый в зал суда из тюремной камеры, свидетельствует, что им руководил советский агент Кузнецов, то как мои клиенты, отсутствующие при их встрече, могут это отрицать? И всё же их обвиняют в этом. Их привлекают к ответственности за деятельность Советского Союза и за нынешнее состояние мира. Хотя в обвинительном заключении говорится лишь о том, что они встречались с Миндишем на кухне собственного дома.

Я думаю, вам не стоит отменять свои лекции. Пожалуйста, не делайте этого. Если я посчитаю, что вы сможете чем-то помочь, то я обращусь к вам. Я ожидаю, что проиграю в этом суде, но выиграю в апелляционном. Я желаю вашему отцу «йиска» [божьей милости]. Да простит меня бог, но в каком-то смысле я даже рад, что Самуэля больше нет в живых, а иначе ему пришлось бы увидеть на данном примере, насколько ужасающей бывает иногда сила его любимого закона.

Мои самые искренние пожелания вам и вашей любимой невесте.

Джейк Эшер

ПРИГОВОР

Айзексоны признаны судом виновными в сговоре с целью выдачи Советскому Союзу секрета атомной бомбы. Хотя нет, это был секрет водородной бомбы. Или – кобальтовой бомбы? Или – нейтронной бомбы. Или – напалма. Короче, чего-нибудь такого.

Однажды днем после дождя один молодой человек, пытаясь истолковать и проанализировать ужасные видения своего сознания, наносит некий обыденный визит к своей сестре в санаторий. Стояла осень воистину замечательного года. Он стоит перед её окном и его дешёвые ботинки темнеют в мокрой траве. Он пытается разглядеть её в палате через стекло, приподнявшись сначала на одном мокром носке, потом – на другом. Её нет ни на кровати, ни на стуле, ни в углу у двери. Если она и находится в своей палате, то где-то вдоль стены с окнами вне поля его зрения. Вдруг в смотровом окошке двери возникает чье-то лицо, после чего дверь открывается и ему приходится опуститься под окно. Теперь он слышит какой-то голос, весёлый, покровительственный и заботливый. Это голос, которым общаются с домашними животными.

Здание санатория внешне выглядит как многоквартирный одноэтажный дом, состоящий из ряда соединённых между собой апартаментов с окнами на общую лужайку и расположено на тихой жилой улице Ньютона, недалеко от Бостонского колледжа. Позади санатория находится ординаторское здание для врачей и стоматологов, которое внешне выглядит также как и санаторий, причем оба здания имеют общую парковку. Однажды на прошлой неделе этот молодой человек, прячущийся сейчас под окнами санатория, выскочил оттуда и пронесся через парковку так, что его флисовая куртка развевалась на его поднятой руке как боевой знамя. Он вопил что-то неразборчиво, издавая хриплые гортанные звуки в порыве ярости, и демонстрировал весьма неприемлемое поведение. Вслед за ним, тщетно пытаясь призвать его к порядку, из дверей санатория вышел его отчим, но увы, уже в тот момент, когда молодой человек исчез в дверях ординаторского здания. За отчимом молодого человека вышла его мачеха, а за ней – медсестра. Они были очень встревожены. Дело в том, что молодому человеку почему-то пришло в голову, что его сестре, пациентке санатория, назначен сеанс электрошоковой терапии. Мощный разряд электрического тока подается через электроды, прикрепленные к скальпу пациента, мочкам его ушей, плечам, соскам, пупку, гениталиям, анальному отверстию, коленям, пальцам ног и подошвам стоп, словом, ко всей нервной системе пациента. Пациент начинает свою судорожную пляску. Подача тока прекращается, и пациент расслабляется. Подача тока возобновляется, и пациент снова судорожно пляшет. Подача тока прекращается. Так вот, этот молодой человек искал одного из докторов, кабинет которого находился в ординаторском здании, психиатра по имени Дуберстейн, чтобы убить его. В своем рвении он проигнорировал справочник-указатель специалистов в вестибюле, а просто шел по коридорам здания, распахивая двери приемных, процедурных и рентгеновских кабинетов, хлопая дверьми и распугивая матерей с их малышами, стариков с ознобами и подростков с тяжелыми случаями угревой сыпи. Но это даже к лучшему, ибо будь он и вправду убийцей, он бы не шумел. А так своими сейсмическими волнами он извещал потенциальную жертву, посылая ей сигнал о ритуальном свойстве своей ярости. Только Дуберстейн его сигнала все равно не принял. Его кресло было ещё теплым, на столе лежала открытая манильская папка, а в воздухе витал дым от его трубки. «Он слинял! И слава богу, а то я бы убил его.»