Сокамерницы Рошель испытывают к ней огромное уважение и хотя друг друга все они называют по именам, но к ней обращаются «миссис Айзексон». Они спрашивают у неё совета – среди них проститутки, наркоманки и воровки, ожидающие суда. Она понимает, что во многом их уважение к ней обусловлено тяжестью предъявленного ей обвинения, что заставляет её улыбаться про себя. Но постепенно от неё прорастают зеленые ростки заботы об этих узницах и вот уже на спортплощадке она объясняет одной из них все, что ей известно о пользе психотерапии и где, в каких городских клиниках её можно получить совсем бесплатно; а ещё одной – что жжение при мочеиспускании, видимо, следствие цистита, похожего на простуду мочевыводящих путей, который следует показать врачу, хотя бы даже тюремному, и который тот быстро вылечит. Им также нравится, как она играет в волейбол – неуклюже, но с абсолютной решимостью победить. Когда же начинается её суд, то по тюремной традиции ей предлагают разные предметы одежды из разных камер, чтобы она предстала перед судьей в наиболее выгодном свете. Той ночью в уединении своей постели она плачет и хотя её плач слышен другим, но в это время ночи, перед сном, здесь плачет немало женщин, и это совсем не редкость, и потому плачут они по отдельности. Она плачет не потому, что её так сильно тронула щедрость других узниц – само по себе это не заставило бы её плакать, – причина в том, что она явно сделалась одной из них и что этот тюремный блок, несомненно, стал для неё домом.

ЭШЕР И ЛУИН

Внутренняя служебная записка

14.12.53

Митч,

миссис Айзексон полагает, что Селиг Миндиш родом из Польши, а сюда переехал в юношестве уже где-то после Первой мировой войны. Предположительно он оформил американское гражданство в 20-х годах. Это достаточно легко проверить, если только в процессе оформления он не изменил фамилию.

Дж. Эшер

28 января 1954 г.

Досье: Дело Айзексонов

Сегодня я наконец-то получил то, что требовал у них, – приложение со списком свидетелей гособвинения. Они обставили нас тем, что включили в него почти сотню имен, отлично зная, что у меня нет возможности подготовиться к перекрестному допросу такого количества людей. Фейерман ехидно ухмылялся при передаче мне мне этого списка. Насколько я понимаю, имена нескольких реальных свидетелей, которых он вызовет в суд, спрятаны где-то в этом списке.

Дж. Эшер

В её представлении это ритуальная защита, некий церемониал. Однажды Пол отвёл её в театр, вернее в театр-студию на Хьюстон-стрит, где-то в самой глубинке Манхэттена. На сцене без занавеса стояли студенты, игравшие греческую пьесу, где девушки в тогах исполняли медленный танец со взмахами рук, выражающих их страх и надежду на то, чтобы то, чего они так боялись, не случилось. Они словно бы отгоняли от себя это ужасное событие, отталкивая от себя воздух, церемонно прижимая к щекам свои ладони и снова отгоняя от себя воздух. Тем не менее, то, чего они так боялись и ненавидели, сбылось.

Рошель не сомневается в исходе суда. Для неё неизвестна лишь мера наказания, а потому она слушает показания свидетелей, смотрит на их лица и вслушивается в их речь, чтобы спрогнозировать приговор суда. Однако её основания для формирования этого прогноза неожиданны: она руководствуется не событиями в ходе этого суда, а своей все более нарастающей ненавистью к своим противникам на нем. А поскольку её ненависть к ним с каждым днем усиливается, то она постепенно приходит к выводу, что наказание суда для неё будет соответственным и что все то, чего она желает им, вернётся к ней – острое и пронзительное отражение её собственной огнедышащей ненависти.

Только тогда она инстинктивно начинает понимать, как это наказание будет оправдано. Это ведь совсем непростая задача в этом сложном судебном процессе, где долго допрашиваются свидетели, чьи показания носят второстепенный характер, где юридические препирательства занимают полдня, где перерывы, походы к лифту и необходимость сосредоточиться настолько физически изнурительны, что к концу заседания она совершенно измотана.

Подобрав момент, когда она может поговорить с Эшером наедине, она спрашивает его, что именно означает государственная измена.

Эшер отвечает ей, что госизмена – это твое участие в войне против твоей страны или оказание тобой помощи и содействия врагу во время его войны с твоей страной. Так определено в Конституции.

Она передает Эшеру листок бумаги со списком из шести слов, написанных ею от руки, а за каждым словом – череда вертикальных карандашных черточек, каждая четверка которых перечеркнута диагональной пятой: предатели предательский вероломный изменический изменничество предательство.

– Вы – очень проницательны, Рошель. У вас есть задатки юриста.

– Почему бы вам не объяснить присяжным, что творит Фейерман, что творят все они?

– Я уже однажды подавал свой письменный протест суду, который он отклонил. Но при всей моей эмпатии к вам не думаю, что кто-либо из сидящих в ложе присяжных способен в нынешней атмосфере понять, в чем состоит несоответствие вашей ситуации предъявленному обвинению. Однако, надеюсь, что апелляционный суд в состоянии понять, почему этот суд игнорирует это несоответствие.

С тех пор, как принцип верховенства закона был усвоен Рошеьлю, некий её внутренний орган, стимулирующий её законопослушность, постоянно требует подчинения ею любому закону, независимо от его источника. Упоминания их госизмены скармливаются как кубики сахара двенадцатиглавому чудовищу по имени Правосудие. Они звучат и во вступительной речи Фейермана, и в задаваемых вопросах, и в обосновании вопросов, где цитируются примеры госизмен, а судья подтверждает уместность этих цитат. Эшер же доверяет лишь умудренному опытом судье, который, неспешно изучив стенограмму, может понять нарушение процессуальных права, когда подсудимого судят по одному закону так, как если бы он нарушил другой.

В прессе их представили изменниками и поскольку законодательное обвинение в сговоре лишает их гарантии презумпции невиновности, предусмотренной для обычных правил доказательств, то она не защитит их от наказания, которое может быть назначено тем, кто осужден за самое тяжкое преступление против своей страны. Судя по всему, что несмотря на то, что их с Полом признают виновными только в «сговоре с целью шпионажа, осуждены они будут именно за саму «государственную измену».

Пол свалил все это на жену. Здесь требуется не радикальный анализ «красного визионера», а бухгалтер, сводящий приходы с расходами и дебет с кредитом.

Теперь остается только один нерешенный вопрос, для ответа на который ей нужен Миндиш. У неё есть к нему подозрения, для проверки которых она хочет глянуть ему в глаза. Ну а пока что она одобрила придуманную Полом и Эшером защитную уловку для комроментации свидетельских показаний Миндиша, обусловленных его, якобы, сексуальной мотивацией. Конечно, это – неприличный прием, поскольку данное утверждение, будучи домыслом, не может быть фактом. Слишком уж притянут за уши, чтобы быть правдой. Впрочем ей плевать на это. Ведь все это не более, чем судебная тягомотина. Однако же она с нетерпением ждёт этого допроса Миндиша в судебном зале. Она пребывает в неком состоянии приятного предвкушения того момента, когда этот негодяй, взойдя на свидетельскую трибуну, глянет ей в глаза, а потом как по команде, словно дрессированная собака, обнюхает её и своим лаем укажет на неё в знак её виновности. Все, что её интересует, это острота ощущения от собственной инстинктивной реакции на смену выражения на лице Миндиша. Она больше не желает его проклинать. «Все мы уже изменились за эти семь месяцев. Все клетки нашего мозга изменились, и мы уже не те, кем были раньше. Ведь если бы по какой-то странной и непредвиденной милости нас освободили, признав невиновными, и отпустили домой, то нам пришлось бы начинать жизнь заново, и я даже не знаю, смогли бы мы. Наши дети стали другими и я больше не знаю, как они выглядят. Я больше не помню, каково это – лежать рядом с мужем. Наш суд открыл для меня такое самопознание, которого мне, возможно, никогда бы не пришлось пережить – понять, что я сделана из камня!» – рассуждала она.