Целый год он лишь лапал её, даже не пытаясь хотя бы мысленно придумать подходящие для этого слова, но это все, что можно было сделать в парке или в подъезде. У него ещё ни разу не было женщины, а у неё – мужчины. Они осознают эту разницу между их вербальной искушенностью и реальной ситуацией, то есть между той картиной, что на виду у их друзей – когда они рука об руку бегут на угол, чтобы поймать трамвай, с расхристанными полами их пальто, с лёгким ритмом их шага, на зависть всему миру, носители нового стиля жизни, молодые боевитые румянощёкие коммунисты, слезы выбиты ветром из их ясных глаз, она сморкается в мятый платочек прижатый к носу, он подначивает её, оба смеются, их купленные с рук книги, страницы которых почернели по краям, или когда они скользят в этой темноте, освещённой лишь внутренними лампами трамвая (отрубите их немедленно!), и их осознанием самих себя – несвободных, стесненных одеждой, робких, пугливых и целомудренных по принуждению. Когда ты беден, ты не можешь рисковать. Когда тебе нужен каждый грош, а миру – рабочие руки, то тебе не до секса. Да и негде. Хотя, конечно, хотелось бы, если б можно было. А так им приходится осваивать искусство платонических отношений. В его случае это – глубокомысленное держание её руки, познание того, как в один момент её игривый взгляд пронзает его всего насквозь до самых корней его набухших, посиневших яиц, или почему, когда у него возникает некая идея, он начинает обдумывать, в какой форме пересказать её ей, или любование её миниатюрными, чудесными губками, изучение её скудного гардероба, и в трудные моменты, наедине осуждая и проклиная себя за мысли о центральной роли этой леди, этой мягкой революционерки, и размышляя с пунцовыми, горящими ушами о том, как вычеркнуть все это из своего никчёмного, дегенеративного мозга и одной лишь силой воли перенаправить всю эту энергию на нужды революции, чтобы не думать больше о твердости Рошель а только о её мягкости. В её случае, это мысли о том, как она любит его жесткие как проволока волосы, его мальчишескую худобу, его наивность, бесконечную озабоченность мировыми проблемами, его стремление к справедливости и освобождению бедноты, его стоптанные каблуки, или то, как он поправляет очки средним пальцем, его страсть к теории прибавочной стоимости, переходу от капитализма к социализму, диктатуре пролетариата и то, что государство будет увядать. А ещё проблема отца Кафлина – следует ли нам отличать его по каким-то параметрам от Генри Форда или владельцев шахт? Эти громкие слова из уст клерка с зарплатой шесть долларов в неделю, столь неуемная самоуверенность её костлявого ухажера и его претензии на страстную натуру, столь наивную, прекрасную, мощную, страстную натуру, заставляют её трепетать, представляя, как она покорит себе всю эту силу страсти, эту интеллектуальную и самоуверенную, наивность и будет хранить её в своих руках, в своем теле.
Она втюрилась в него, хотя, возможно, уже тогда поняла, что ему не суждено сделать блестящую карьеру в революции. Видимо, для неё это не имело значения. Он не был человеком практичным и его практическое политическое понимание необходимости повседневной революционной жизни было сглажено жаром чрезмерной веры. В конце концов, они были членами компартии, а Россия была пока что единственной социалистической страной. Следующим летом они сидели у лагерного костра в Коннектикуте и понимали, что Польша, Латвия и Эстония примкнули к соцлагерю, что пакт Сталина с Гитлером был заключен лишь для того, чтобы выиграть время, что Сталин знал, что делает, и что Народный фронт Германии был разгромлен; но Пол сидел в свете костра, химически преображенный своей антифашистской чистотой, и, казалось, ничего не слышал. Насущные тонкости стратегии и тактики не привлекали его внимания. Его привлекали высокие темы, наличные задачи. В этом прогрессивном лагере, они познакомились с мужчиной повзрослее, Селигом Миндишем, и его женой, с многими другим интересными людьми, слушали замечательные лекции, ходили на танцы, были самыми молодыми в этой компании и одаренными студентами, накрывавшими столики, самыми юными из взрослых, любимцами публики, и в один теплый вечер под сияющими звездами и кустами ежевики, под трели сверчков и симфонию лягушачьего оркестра, они познали друг друга, и это было здорово.
Воскресенье
Дорогая Рошель,
В четверг, когда мы были на нижнем этаже во время перерыва, я мельком глянул на какой-то номер газеты «Дейли-Ньюс», оставленный на столе одним из приставов, и пробежал рецензию на новый фильм с Марлоном Брандо: об одном члене банды, решившего бросить вызов гневу своих собратьев и дать показания в суде против их преступлений, которые, как он осознал, были ошибкой. Так в массах пропагандируется этика стукачества! Тебе это ничего не напоминает в свете приватных предложений Эшеру от прокуроров?
Пол
Чего ещё можно ожидать от Голливуда, давно очищенного от нескольких оставшихся там гуманистических кинорежиссеров? И чего ещё можно ожидать от жюри присяжных, которое пусть даже частично отобрано из порочного социума? Это пугает.
8-го числа
Рошель,
Поразительно, насколько сильно ощущение того, что судья Хёрш и прокурор Фейерман работают в одной команде. И это не плод моего воображения, ибо Хёрш даже не пытается скрыть то, на чьей стороне его симпатии. Их сговор совершенно бесстыден – они как каменщики, методично замуровывающие нас. Но их самоуверенность в итоге их и погубит. А помощник Фейермана – такой конкретный жополиз, которого только можно себе представить, реально подхалимный мелкий ублюдок. Я узнаю таких по армии.
Дорогая моя, ты заметила, сколько персонажей в этой капиталистической драме – евреи? Подсудимые, адвокат защиты, обвинение, главный свидетель обвинения, судья. Мы разыгрываем эту маленькую мелодраму для наших христианских хозяев. В концлагерях нацисты назначали надзирателями некоторых евреев, а потом наказывали их плетками. В сегрегированной части Гарлема худшими копами были негры. Фейерман со своими веснушками и огненно-рыжими волосами, этот выпускник университета «Сент-Джонс», является преданным ассимиляционистом, который тщательно утаивает тот постыдный факт, что его никогда не взяли бы на работу в телефонную компанию – он настолько ненавистен сам себе, что ПОЛОН РЕШИМОСТИ казнить нас. Империализм прикрывается множеством масок, но каждая из них является мерой его отчаяния.
Пол
А от этой радиотрансляции допроса свидетелей просто со смеху помрешь.
(без даты)
Полы из мрамора, у каждой двери надзиратель… Прямо как в банке. Алтарь для судьи, алтари поменьше для адвокатов. Как в каком-то храме. Банки, церкви и судебные залы – все они зависимы от театрального антуража. От иллюзий. Банк – это иллюзия стабильности и честных сделок для прикрытия гнили и порочности системы капиталистической эксплуатации. Церковь – это иллюзия святого храма для умиротворения общественного недовольства. Судебный зал, конечно же, предназначен для создания иллюзии торжества правосудия. Однако если бы правосудие существовало на деле, то к чему судебному залу такие пышные декорации? Разве обычные стол со стульями и скромный судебный зал служили бы этой цели хуже? О чем это они там перешептываются? О скуке этого судебного процесс, вот о чем. Скажи, Рошель, почему у меня так радостно на душе? Неужто я верю, что вся эта хренотень рухнет под собственной абсурдной тяжестью, а мы с тобой просто уйдем отсюда домой? Давай, моя дорогая, напишем мюзикл под названием «Федеральная площадь»!
Она тщательно расчесывает свои густые волнистые волосы, зачесывает их назад от висков, тщательно их вычесывает, строго соблюдая чистоту в этой камере. Больше всего она страдает от правила пользования душем. Ей разрешают принимать душ только два раза в неделю. Это издевательство невыносимо. Она дочиста вычесывает свои волосы, расчесывает их, разогревает кожу головы и учится мыться в раковине своей камеры. Её надзирательница, женщина вроде неё с детьми, опрятная и порядочная, сочувствует ей и становится ей подругой и каждое утро разрешает ей на несколько минут повесить одеяло на решетку с помощью одолженных прищепок. Рошель, раздевается, становится у раковины и, ополаскивая себя холодной водой, омывает тело с помощью мыла и холодной воды, после чего вытирается тонким накрахмаленным высохшим тюремным полотенцем, затем моет раковину, затем стирает нижнее белье, затем снова моет раковину. Она наслаждается напряжением от своего ощущения холода, натяжением своей гусиной кожи, нервной дрожью от холода, согревающего ей кровь, и ходит босиком по каменному полу их тюрьмы.
