По правилам доказывания, действующим в этом судебном процессе, приговор суда предопределен. Если свидетельские показания Миндиша будут приняты как допустимые, то факт сговора доказан. А все потому, что его показания не были бы приняты судом, если бы не подозрение о существовании сговора. Она скептически улыбается. Здесь, в её родной стране, обвиняемого могут признать виновным уже за то, что его привели в суд в качестве обвиняемого.
Он лежит в своей камере, а откуда-то из коридора до него доносится голос с руганью его матери. «Холера, проклятые казаки. Погоди ещё, сынок. Потерпи ещё подольше и ты получишь все то же, что и я. За все грехи твои уготовано логово тебе, сухое как пыль, в прах обратится все чудо жизни твоей, в пепел печной, и вкусишь ты его на языке своем, осмелившись бросить вызов Господу и призвать Его к исполнению Его обязательств. Погоди, погоди ещё, сынок.»
В ночь накануне их встречи в суде Рошель пишет ему следующее письмо:
Мой родной Поли,
Нужно ли говорить, что я с нетерпением жду нашего суда? Не только того, что нас оправдают, но и что дети (*изменено редактором на «наши любимые дети» в печатной версии, чтобы все знали, чьих детей она имела в виду; к этому времени в Суде по опеке осталось очень мало людей, которые хоть что-то понимали в писательстве) снова вернутся к нам. Не только того, что, как говорится, «будет и на нашей улице праздник» применительно к суду. Но на самом нижайшем уровне хотя бы просто временного освобождения из этого варварского заключения.
На суде мы будем сидеть за одним столом, моя бесценная любовь. Ты понимаешь, как трудно мне будет сосредоточиться на юридических делах! Как и во время наших встреч с Джейком, мне приходится отрываться от созерцания тебя, что каждый раз подобно глотку воды после долгой жажды. Но, мой родной, не слишком ли я смела? Эта вода только усиливает жажду!
Как и всегда, с любовью,
Рошель
Я задаюсь вопросом профессора Сукеника: При каких условиях мы отменяем свой литературный критицизм? Здесь перед нами яркий пример кризиса литературной эстетики, сформированного предыдущим поколением. Хотя в этих встречах Айзексонов с Эшером возникали весьма болезненные для всех них моменты, например, когда пожилой адвокат, выкраивавший для них минутку, стоял перед дверной панелью безопасного стекла, зажмурившись, склонив голову, с липовыми бумагами в руке, но никак не мог оградить свои уши от этих звуков слизывания соленых капель и всасывания их, слизывания и всасывания. А ещё эти звуки быстрого ныряния рук под одежду, их ему тоже не очень-то хотелось слышать. Понятно, что все живые тела подчиняются законам физики и не обладают свойствами неодушевленных предметов, а посему, к нашему глубокому стыду наши писюны громко откупориваются и моча из них хлещет как вода из крана, ну а задница – это вообще музыкальный инструмент. А посему так болезненны для всех эти короткие похотливые моменты наслаждения касаниями и запахами друг друга в сочетании с внезапным острым привкусом неудовлетворенных сексуальных влечений, на который они согласны ради общих чувств. Эшер вздыхает – очевидно, что когда встречи проходят более сдержанно, то это не столь болезненно. И это напоминает им их первые целомудренные дни взглядов, когда понимание было таким: «Я бы с радостью, если бы могла», и этого было достаточно, этого и волнения от встречи было достаточно. «Они все ждут нашего признания», пишет она ему позже. «А что, если я признаюсь им в том, что люблю своего мужа и что влюбилась в него при нашем первом свидании – на митинге лоялистов на Конвент-авеню!»
ПАДЕНИЕ
Холм, длинный холм высится от низины 125-й улицы в темнеющую холодное скопление облаков, надвигающихся на Нью-Йорк как флотилия дирижаблей, причем это боевые облака, нарисованные буржуазными карикатуристами, облака, насыщенные дождями смерти и пожаров настолько, что тонкий, натянутый защитный зонтик Невилла Чемберлена справиться с ними не может. По рельсам, уходящим вверх по склону этого холма, тянутся примагниченные к ним трамваи, дергаясь и скользя вверх благодаря импульсам тока, всасываемого пантографом из верхних проводов. Трамваи эти в потемках гуськом везут студентов Городского колледжа Нью-Йорка после работы на их вечерние занятия. Ограды колледжа украшены остроконечными пиками, а его здания сооружены из серого и черного гранита – это вам, конечно, не Йельский университет, но зато он бесплатен, а его академические стандарты высоки, и если вы буржуазный романтик, то, прикрыв глаза, можете притвориться, что перед вами настоящий университетский кампус как в Мичигане или Брауне, а не грязная муниципальная общага для сыновей и дочерей бедных иммигрантов, преимущественно еврейских. Мало того, в потемках стадиона Льюисон тренируется реальная футбольная команда, хотя сиреневые футболки не у всех игроков одинаковы, а футбольные трусы у одних черные, а у других коричневые, а потому команда «Нотр-Дам» или звезда футбола Томми Хармон могут не волноваться. Но если вы – один из наших, то этот стадион Льюисон – это место для митингов (когда разрешено) или летом для оркестра Филармонии Джона Барбороли по тридцать пять центов за эти каменные сидения, на которых сидят двое из этих студентов-вечерников, весьма отдаленно связанные с футболом. Они знакомы друг с другом меньше года и для обоих тридцать пять центов совсем не малые затраты. Это лихорадочное время, Лето выдалось необычайно прохладное, а, значит, пора необычайной активности, и он охмуряет её, используя их духовное родство. Конечно, они не могут пожениться. Он зарабатывает всего шесть долларов в неделю подработкой в магазине радиоаппаратуры и грамзаписи на Шестой авеню, проживая вместе с двумя старшими сестрами в Нижнем Ист-Сайде. Впрочем, он худощав и удачлив. Она более удачлива: работая бухгалтером, она получает 14,50 долларов в час, которые относит домой в Бронкс своей матери, последней живой её родственнице. Но оба они в религиозном порыве жертвуют часть своих доходов на защиту «Скоттсборо-Бойз» или освобождение Тома Муни или Лоялистам. ОТМЕНИТЕ ЭМБАРГО НА ОРУЖИЕ! Свои медяки они тратят на проезд, а свои обеды носят в бумажных пакетах, которые скручивают, когда они пусты, чтобы использовать их многоразово. Провести свою перемену на стадионе Льюисон для обоих великое удовольствие, лишняя возможность насладиться общностью их вкусов, а потому не заставит их танцевать ни Бенни Гудман, ни самые популярные песни того времени из первой десятки хит-парада «Лаки-Страйк», которые он то и дело слышит на работе в магазине на Шестой авеню, где раньше был старый ипподром. «Моя любовь меня согревает». Эти песни, ритмы которых украдены из негритянской музыки южных штатов, демонстрируют культурную деградацию буржуазии и обесценивают нашу народную музыку. Но лишь музыка Бетховена, Брамса и Рахманинова – вот что волнует сердце. Когда на неё есть время. Ну а пока что для них важнее всего участие в пролетарском митинге на площади Юнион-сквер в центре города, где лучшие казаки Нью-Йорка, ставя на дыбы своих коней и размахивая дубинками, врезаются в толпу. Или то, когда Пол, стоя у ворот, раздает размноженные на мимеографе листовки, с протесами против … чего? Против разграбления Эфиопии, слива Чехословакии, каторжных работ в Джорджии, организации «Дочери американской революции, Американской футбольной лиги. Говорят, что президент их колледжа Робинсон поддерживает Муссолини? Значит – ДОЛОЙ РОБИНСОНА! Рошель активно занимается организацией профсоюза на своей фирме. Люди объединяются, создавая единый фронт против распространения фашизма. КОММУНИЗМ – ЭТО АМЕРИКАНИЗМ ДВАДЦАТОГО ВЕКА! Мы идем на митинг. Мы – революционные наследники Джефферсона, Линкольна, Эндрю Джексона и Тома Пейна. Философы лишь интерпретировали мир; наша задача изменить его. Бесконечные споры за темными столиками кафетерия. Вагоны трамваев, петляя, ползут вверх по склону холма с зудом и визгом, а ветер треплет их верхние провода и лампы в вагоне мигают. Пол перекладывает свои книги и бумажный пакет из одной подмышки в другую. Рошель улыбается ему, её рука едва достает до кожаной петли поручня. Она влюбилась в него на митинге лоялистов на Конвент-авеню. Торговцы там по-прежнему продают яблоки на уличных углах, а зимой – жареные каштаны из вёдер с горячим углем или горячий сладкий картофель по три цента. Люди спят в подъездах домов по всему Гарлему. В три часа ночи в вагонах метро полно народа. «Мама, можно я приглашу его к нам домой на ужин?» «Кем ты себя возомнила – Леди-Щедростью?»
