Мой дорогой, если вдруг кто-то следит за мной, то он подумает, что я пишу записку адвокату Джейку Эшеру по некому юридическому вопросу. Я отдам её ему, а он – тебе. Ты так бледен, моя любимый. Не бойся. Ты же знаешь, что твоя девочка скучает по тебе и любит тебя беззаветно! Глянь на меня и увидишь, как я тебе улыбаюсь.

Рошель

Все ровно так, как она сказала. В ответ ей он улыбается, но тут же на него наваливается все бремя его страха и коварные мышцы его улыбки, готовые предательски превратить её в вопль отчаяния. Он вкушает это ужасное чувство, вкушает свой ужас, пробует его на вкус и глотает его. О, Рошель! О, моя дорогая. Знаешь ли ты, что за нас здесь никого? Я это проверил. Ни единого знакомого лица. Ни тети Фриды, ни тети Рут. Никого из клуба «Конкорс-Джефферсон-клаб». Мы с тобой здесь одни-одиношеньки.

Кто здесь самый главный? К кому мне обратиться? Кто они те, кто спасет меня? Мои мышцы взывают «выпустите меня, они требуют «нельзя поступать так со мной». Когда дверь моей камеры впервые захлопнулась за мной, я почему-то решил, что она тут же откроется, стоит лишь мне толкнуть её. Но они реально заперли меня там. То есть они реально делают это – помещают людей туда, откуда те не могут выйти – что они и сделали со мной. Ну а теперь те, кто заперли меня в камере, они ещё и судят меня. Чего мне ожидать от суда, проводимого теми же лицами, что арестовали меня и посадили в свою тюрьму? Желание одно – просто смыться отсюда. Ужас тисками сковывает тебе мышцы рук, сфинктеры, ткани гениталий, а все тело взвинчивается, напрягается и начинает излучать эту пугающе мощную энергию, которая тратится впустую. Ты распыляешь свои электроны по своей тюремной камере. Ты плавишь свои ладони о прутья решеток. Чем более безумным, разъяряющим и нелепым кажется тебе факт твоего нахождения тут, в этой клетке, тем более ты веришь в его реальность. С каждой прошедшей минутой этот факт становится все более ужасающе безумным и все более реальным. И наконец ты доходишь до той точки, когда понимаешь, что эта ситуация специально так подстроена, чтобы ты осознал, что ты сам себе враг, а твои мышцы, требующие «выпустите меня», станут разрушать тебя. Ты должен распутать их, расслабить их так, чтобы ярость не душила тебе горло, чтобы они не затуманивали тебе разум. Должен ослабить свои путы. С того момента, когда ты, ослабив их, стал дышать, ты начинаешь «мотать срок». Так в среде тюремных узников называют этот процесс адаптации к тюремным условиям, т. е. отбывание срока тюремного заключения. Ты начинаешь процесс преодоления враждебности к тем, кто тебя сюда посадил. Ты отключаешь время своей жизни, её минуты, часы и дни, сжигая их своим безразличием и обесценивая их для себя, пока они не сделают это сами. Когда Красная армия отступала перед войсками Гитлера, она сжигала за собой оставленные земли вместе со своими урожаями овощей и фруктов, чтобы те не достались оккупантам в своем полном соку.

Сегодня утром, когда пришли за мной на суд, каждый мужчина в камере желал мне удачи.

ПОКА ВЫ ОТСУТСТВОВАЛИ

Мистер Эшер вам звонил некий мистер Фейерман, который своего номера не оставил, а сообщил лишь то, что хочет обсудить с вами дело, представляющее взаимный интерес, и с кем-то другим говорить отказался. Счастливо.

Джоанна, 17:15

– Я не понимаю, Джейк. Ты хочешь сказать, что прокуратура имеет полномочия прикрыть наше дело даже сейчас?

– Да, у них есть такие возможности. Главный прокурор Фейерман полагает, что если ты в какой-то мере признаешь свою вину, то это создаст новую правовую ситуацию, которую необходимо будет изучать.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Это значит, что он карает нас посредством нашего собственного суда.

– Прошу тебя, Пол, у нас нет времени на демагогию. Я просто передаю тебе, что сказал Фейерман. Это вопрос процедуры. Давай забудем об этом и продолжим.

– Бог ты мой, правовые последствия! – смеется Пол, раскрасневшись. – Какое применение твоему священному закону, Джейк!

– Пожалуйста, сделай одолжение. Давай обойдемся без аналитики.

– Вот для чего они арестовали Рошель, чтобы заставить меня признаться. Какого признания они от меня требуют? Как бы там ни было, разве они ещё не поняли, что раз я не сломался даже под угрозой ареста моей жены, то почему я должен передумать сейчас? Как ты думаешь, Рошель?

Она ничего не отвечает, крепко держа его руку в своих руках, пока они сидят напротив Эшера. Её плечо касается его плеча, а под столом её бедро касается его бедра.

– Скажи, Рошель, что это, если не их молчаливое признание в том, что они и сами не верят, что могут победить? Разве не так? Они просто пытаются взять нас на понт, прежде чем мы потребовали вскрыть их карты. Так ведь, верно?

– Боюсь, что этом судебном процессе у них есть сильные козыри, – возражает Эшер.

– И что ты ему ответил, этому Фейерману?

– О, милый, пожалуйста, – говорит ему Рошель. – А то ты не знаешь, что он ему ответил.

– Нет, правда, Джейк, что ты ответил?

– Я ответил, никаких сделок. Мы не будем заключать никаких сделок.

– Сказал бы ему, чтобы спросил Селига Миндиша! – прокудахтал Пол со смехом. – Миндиш знает все эти удивительные байки! Может, он сочинит им новую, ещё лучше прежних. Скажи им, чтобы спросили у этого дантиста.

Рошель же слышит в этой его тираде крик ужаса. Она беспокоится о нём. Стоит им вот так оказаться вместе, он сразу становится слишком возбужденным и его легко бросает в краску. Он изображает такую жесткость, которая пугает её своей истеричностью. Он такой худой! Она знает, что он ничего не ест. Он говорит ей, что тюремная еда специально готовится с минимальным содержанием питательных веществ. Чтобы деморализовать заключенных, снизить их бдительность и энергию. Он питается шоколадными батончиками из столовой и советует ей делать то же самое. У них нет его сигар, поэтому он курит сигареты Кэмел. Он слишком много курит и слишком худой. Боже мой, неужто он и вправду рассчитывает на правосудие? Боже мой, даруй ему прозорливость, облегчи мне мою ужасную ношу.

– Не волнуйся, – повторял ей Джейк снова и снова. – Всё будет хорошо. – Когда он это говорит ей, он иногда кладёт свою огромную массивную руку ей на плечо, не понимая её тяжести, воздействие которой на её плечо противоречит его словам. «Джейк, дорогой Джейк, ты не можешь этого знать. Ты, конечно, отличаешься от пылающей праведности моего мужа, но посмотри на себя, мой еврейский джентльмен, при всех твоих образовании и мудрости, ты аж светишься доверием к отдельному слуге закона. Но ведь он же сам сказал мне, чего ожидать. В рамках предъявленного нам обвинения обычные правила доказательств приостановлены. Для нас они не существуют. Нас обвиняют не в совершении шпионажа, а в сговоре с целью совершения шпионажа. Поскольку сам шпионаж доказывать не нужно, никаких доказательств наших действий не требуется. Всё, что требуется, – это свидетельство нашего намерения что-либо совершить. И что же это за свидетельство? Оказывается, согласно закону показания нашего так называемого сообщника считаются свидетельством. Неужели я так глупа, что не понимаю, что это значит? Не нужно быть юристом, чтобы понять, что это позволяет им вызвать доктора Миндиша в качестве свидетеля, и по обожаемому Джейком закону всё, что Миндиш заявит против нас, получит силу улики. Точно так же, как пистолет – это улика для убийцы.»

Она переносит превратности судьбы с интуитивной прозорливостью, свойственной бухгалтерам. В зале суда её лицо бесстрастно, а поза выражает чувство оскорбленного достоинства. Она думает о своём муже, думает о том, что следует ему сказать. Единственным для неё способом пережить это испытание без иллюзий было притворяться, что она разделяет иллюзии мужа. Ведь если она признается ему в своем фатализме, то причинит ему боль. Хотя это уже смахивает на моральное мошеничество, поскольку если её прогноз сбудется, (а он не может не сбыться), то последует расплата и что она тогда сможет ему сказать? И что она сможет сделать, чтобы защитить его?