Мы находились на третьем этаже Приюта. Секция для девочек была на втором. Иногда ночью я лежал после отбоя и в тёмной тишине слышал крики ярости моей сестры, доносящиеся сквозь стены.

Раз в одну неделю у нас были противопожарные учения. Раз в другую неделю у нас были противобомбовые учения. На первые мы выходили на тротуар. На вторые мы оставались внутри.

На первом этаже располагались офисы персонала, столовая и кухня. Четвёртый, последний этаж, был полностью занят внутренним спортзалом. Это учреждение называлось Детский социальный приют Восточного Бронкса, г. Нью-Йорк. Попечители: мэр города – Достопочтенный Уильям О’Дуайер, президент района Бронкс – достопочтенный Эдвард Дж. Флинн. Приют расположен недалеко от Тремонт-авеню, рядом с Кротона-парк, в группе муниципальных зданий.

Ежедневно автобус отвозил наших крутых в школу. Не знаю, почему их возили в одну государственную школу, а не в другую. Одна из них была в пешей доступности от Приюта, но почему-то мы в неё не ходили. Большая фиолетовая школа, в которую нас возили, находилась на столь же дальнем расстоянии от Приюта, (но в другом направлении), что и моя официальная фиолетовая госшкола №70. Эта новая школа не произвела на меня особого впечатления и ныне я не вспомню даже её номера. Никого там не волновало, занимаешься ты или нет. Это была старая школа с усталыми мрачными учителями и множеством чернокожих детей.

В Приюте главной спортивной игрой был софтбол, а общий спортивный уровень был очень высок. Питомцы были активны и играли хорошо. Лучшие игры проводились по воскресеньям. С утра мы все сидели по своим койкам в своих лучших нарядах, дожидаясь пока родственники, опекуны или кто-то ещё выведут нас наружу для проведения выходного дня. К полудню прояснялось, кого не выведут. На наружной спортплощадке или, если было холодно, в спортзале питомцы, разделившись на команды, затевали игру, которая, как правило, протекала безнадзорно. Эти воскресные игры проходили с ожесточением. Все бились как черти. Я тоже научился играть в эти воскресные игры. Кто-то обязательно рвал свои лучшие штаны, проехав юзом по бетону, или отрывал подошву своей обуви. Девчонки, смотревшие наши игры, болели за нс, и все мы вместе становились достаточно многочисленным и вполне самодостаточным сообществом, которое совсем не нуждалось в каких-то официальных лицах.

Большинство питомцев Приюта носили одежду не по размеру. Носки, закатанные по щиколотки. Цветастые платья старших сестёр. Штаны от благотворительного фонда «Гудвилл», которые приходилось подворачивать на талии и затыкать за пояс.

В столовой Приюта подавали тёплые франкфуртские сосиски из больших кастрюль с водой, покрытой янтарным соусом. Также там подавали овощной суп, молоко в четверть-литровых пакетах, кукурузу со сливками и картофельное пюре. Я никогда не забуду запах той столовой: тёплый, приятный, гораздо лучше, чем сама пища. Предполагаю, что это был запах овощного супа, который, постепенно вобрав в себя всё остальное, перебивал всё остальное. Я связываю этот запах с обнищанием. Я воспринимаю овощной суп символом лишения гражданских прав. Когда Филлис готовит овощной суп, она постоянно добавляет в него что-то, надеясь вернуть мне этот запах. Сама же она никогда к нему не прикасалась. Думаю, что мне ещё очень не хватет кафельных стен. А ещё высоких потолков со светильниками висящими на цепях и бордовых пластиковых подносов как в столовке.

Другим мощным запахом в Приюте был запах рвоты, которой там всегда было хоть пруд пруди. Питомцы постоянно испытывали тошноту и рвоту. Уборщик ходил везде со своей тележкой, большой метлой, совком и ведром опилок. Он посыпал рвотную лужу опилками, а когда она вся впитывалась, убирал липкую массу метлой и совком. Затем он вымывал пол раствором аммиака, который заглушал запах рвоты примерно на пять минут. Но до конца дня в помещении сохранялся слабый рвотный душок. В своей более слабой ипостаси он был таинственным и пугающим, этот запах внутренностей людских тел.

Возможно, именно этот запах рвоты как-то повлиял на овощной суп.

Некоторые из наших старших пацанов уже вступили в пору полового созревания, обнаружив на теле рост волос. Было много однополых противостояний. Один пацан любил дрочить прямо посреди комнаты, где все его видели. Однажды была попытка содомии. У нас постоянно случались жестокие стычки и кого-то из ребят заставали с ножом, который был запрещен. Наказанием служил моментальный удар по голове. Мистер Луинсон, начальник пацанов, не терпел никакого паскудства. На ночь приходил его помощник, мужик постарше по имени Клэнси, дряхлый, высохший беззубый алкаш, для которого эта работа была перевоспитанием. Клэнси ложился спать после нас.

Когда бы я не встречал Сьюзен, она вечно куда-то спешила, была на бегу, поскольку это было в те моменты, когда расписания уроков мальчишек и девочонок пересекались между собой. И каждый раз она цеплялась ко мне. Как то раз я вдруг осознал, что у неё день рождения, и рассказал об этом мистеру Луинсону, который написал записку начальнице девочек. За ужином перед ней поставили кекс с одной свечкой и девочки за её столом спели «С днём рожденья тебя». Но в тот день подарка у неё не было. Два дня спустя из тюрьмы пришла открытка, подписанная обоими родителями. Почерком мамы там было написано «С днём рождения, наша благословенная малышка! В следующий раз мы наверстаем упущенное. С любовью, твои мама и папа.» Сьюзен исполнилось пять лет. Поскольку она была ещё совсем маленькая, то можно было бы ожидать, что она станет для всех окружающих объектом любви, чем-то вроде семейного любимчика. Однако сама она разрушила эти ожидания. Она выглядела не привлекательной, а напуганной. Её волосы были чёрными от грязи, а голубые глаза запали глубоко в глазницы. Она была похожа на беженку. Однажды она укусила за руку свою начальницу и получила от неё пощёчину. В ответ она пнула начальницу ногой. Она была проблемой для своего окружения. И каждый раз, когда мы встречались в Приюте, она цеплялась за меня.

Однажды мистер Луинсон сказал мне спуститься вниз, в кабинет психолога. Психологом был мистер Гульельми. Он был моложе мистера Луинсона. Он работал в приюте неполный рабочий день. Он носил пиджак и галстук, а мистер Луинсон – только рубашку. На нём были блестящие коричневые ботинки на толстой подошве. Он разговаривал с каждым ребёнком раз в месяц по десять-пятнадцать минут.

– Проходи, Дэн, садись.

Психолог закурил сигарету и откинулся на спинку скрипящего деревянного вращающегося кресла. – Дэн, – сказал он, – мне нужна твоя помощь.

Дэниел пристально посмотрел на него.

– Я не знаю, что делать с твоей младшей сестрой. Мы пытаемся сделать все, чтобы она чувствовала себя как дома. Мы пытаемся подружиться с ней. Но она доставляет нам немало хлопот. Позвольте спросить: она устраивала истерики, когда вы ещё жили дома?

Дэниел помотал головой.

– Она плохо ест. Не даёт спать другим детям. Если кто-то ей что-то говорит или даже смотрит на неё не так, она начинает визжать. Она ни с кем не уживается.

Дэниел улыбнулся. Он не мог сдержаться.

Мистер Гульельми сказал: – Я спрашиваю тебя, что, по-твоему, нам следует делать.

– Просто она думает, что здесь тюрьма, – сказал Дэниел.

Психолог что-то записал. Затем наклонился вперёд. – Но это же глупо, – тихо сказал он. – На окнах нет решёток. На дверях нет замков. Она может выходить на площадку во время игр.

– Вы не разрешаете ей спать вместе со мной, – сказал Дэниел.

Психолог что-то записал. Затем он спросил: – И поэтому она думает, что она в тюрьме?

– В тюрьме людей держат порознь. Потом их казнят. – Дэниел снова не сдержал улыбки.

– Но погоди-ка. В тюрьме же так не происходит. Если человек совершает что-то плохое, его судят. Если его признают виновным, он отправляется в тюрьму на определённый срок, а потом выпускают. Их не казнят. Очень немногие совершают что-то настолько серьёзное, чтобы заслужить это.

– Просто наши родители в тюрьме, а их до сих пор не судят.