– Ну, это лишь формальность. Они ждут суда.
– Почему они не могут подождать дома с нами?
– Не знаю, Дэн, я не адвокат. Может быть, правительство опасается, что они попытаются сбежать.
– Значит, если бы оно не собиралось казнить их, то не боялось бы этого.
Психолог покачал головой. Он потушил сигарету. – Вы обсуждали это со Сьюзен?
– Нет, она стала бы плакать.
– Ты тоже хотел бы поспать вместе с ней?
– Нет, она писается во сне.
Психолог что-то записал. Он сказал: – Ну и что же нам делать? А что, если мы дадим вам больше времени проводить с ней днём. Это поможет?
Дэниел пожал плечами.
– Видишь ли, у нас здесь есть правила. У нас тут определённый распорядок поведения. Мальчики в одном отделении, а девочки в другом. Таковы правила.
– То есть как в тюрьме, – уточнил Дэниел с улыбкой.
– Дэниел, это детский приют Восточного Бронкса. Это не тюрьма! Эй, глянь-ка на меня, когда я с тобой говорю: я говорил тебе, что ты должен жить здесь?
– Нет.
– Нет. Я говорил Сьюзен, что она должна жить здесь?
– Нет.
– Нет! Тогда какая же это тюрьма? Твои родители попросили город, разрешить вам пожить здесь. Они попросили своего адвоката внести ваши имена в заявление. Ты что, хочешь сказать, что твои собственные родители отправили вас в тюрьму?
Дэниел пожал плечами. – Не знаю.
– Как это «Не знаю»! Разве мать с отцом могут отправить своих детей в тюрьму?
– Не знаю.
– «Не знаю»? Нет, они не могут. Ты же знаешь, что не могут.
Дэниел провёл пальцем по краю стола. Допустим, что письма, полученные им якобы от мамы и папы, в действительности были написаны ФБР, имитирующим их почерк. Или допустим, что ФБР заставило их сказать, что они хотят отправить своих детей в приют. Он не очень-то в это верил, но если это правда, то ему нужно быть начеку. Ведь, если это и вправду ФБРовцы отправили их с сестрой сюда, то у них на то была своя причина, которая могла заключаться именно в том, чтобы заставить их возненавидеть своих родителей, а затем, возможно, сфабриковать о них лживые сведения.
Эти коварные скрипичные пауки
Мистер Гульельми, обогнув свой стол, подошел к его фасаду и присел одним бедром на его краешек. – И потом, – сказал он, – если бы это была тюрьма, вам бы не позволили никаких развлечений. А вы ведь развлекаетесь, правда, Дэн?
Дэниел пожал плечами. – Да.
– Вы ведь заводите друзей?
Дэниел пожал плечами и лишь кивнул.
– Хорошо. Тебя что-то беспокоит, о чём ты хотел бы со мной поговорить?
– Нет.
– Ладно. Думаю, мы позволим Сьюзен кушать вместе с тобой. А перед сном, может быть, позволим тебе посидеть с ней несколько минут, пока она не заснёт. Давай попробуем, ладно?
– Ладно, – сказал Дэниел.
– Если бы у нас не было правил, Дэн, – сказал психолог, – мы бы не смогли работать. Ты же это понимаешь, правда? Нас слишком много, чтобы обойтись без правил.
(Когда мы впервые вошли туда и сели со своими вещами в офисе на первом этаже, все их сотрудники глазели на нас. Тайком, конечно. Настоящий переполох. Знаменитости. Но мы очень быстро разрядили обстановку, не так ли, Сьюзи? Заставили их пожалеть о даром загубленном дне.)
ИЗМЕНА РОДИНЕ – это единственное преступление, определённое Конституцией. Тирания, как при династиях Стюартов и Тюдоров, характеризовалась устранением политического инакомыслия по законам об измене родине. Законы об измене, которых было бесконечное множество, были инструментом, с помощью которого монарх устранял свою оппозицию, а также увеличивал своё богатство. Имущество казнённого изменника конфисковалось в пользу его наследников из-за чудовищности его преступления. Преследование измены, как и колдовства, было целой индустрией. Отцы-основатели проявили чрезвычайную заботу о недопущении возможности установления тирании в нашей стране посредством принятия двусмысленного закона об измене родине. Ведь они и сами были изменниками по британским законам. Согласно их формулировке можно было оказаться виновным в измене только нашему народу, а не какому-то отдельному главе государства или политической партии. Измена определялась как действие, а не мысль или слово. «Измена Соединённым Штатам должна содержать исключительно ведение войны против них или поддержку их врагов, оказание им помощи и поддержки… Никто не может быть осуждён за измену иначе, как на основании показаний двух свидетелей по одному и тому же явному действию или признательным показаниям в открытом судебном заседании». Это определение, данное членами Конституционного конвента, подразумевало, что измена не может быть определена иначе, чем путём внесения поправки в конституцию. «Решение о введении конституционных гарантий в отношении преследования за измену стало частью широко формирующейся американской традиции либерализма… Ни один американец никогда не был казнён за измену своей стране», – пишет Натаниэль Вейл в своей книге ИЗМЕНА РОДИНЕ: ИСТОРИЯ НЕЛОЯЛЬНОСТИ И ПРЕДАТЕЛЬСТВА В АМЕРИКАНСКОЙ ИСТОРИИ, опубликованной в 1950 году. «Я заявляю: ЕСЛИ ЭТО ИЗМЕНА, ТО НУЖНО ИЗВЛЕЧЬ ИЗ неё МАКСИМУМ!»
Если эта пчела грустит, то сделай из неё чучелко
Если причина в этом, то сделай из неё мульчу
Если этот бри вызрел, попей с ним молока
Если эта сучка домогается, заставь её написать об этом
Если этот пацан дышит, сделай из него призрака
Моя жена вернулась ко мне, когда я заболел гриппом, и стала ухаживать за мной. Я чуть не заплакал, когда услышал, как открывается входная дверь. Я подавлял в себе желание выразить благодарность. Моя беспомощность высвободила в ней самые нежные эмоции, как говорят романисты. К тому же благодаря этой немощности ей и её малышу можно было меня не бояться. Зловонный, затхлый, небритый и желтушечно-слабый, я смотрел на неё с кровати, пока она кружила вокруг меня убираясь в спальне. Я дожидался от неё первой ошибочной попытки вымогательства, но вопреки этому она покормила меня и поменяла мне постель.
Своевременность её возвращения избавило нас от унылой процедуры примирения. Прощая меня, она заводится, у меня нет другого объяснения, почему она постоянно возвращается. Филлис нравится меня прощать. В уголках её глаз появились преждевременные морщинки. Лицо осунулось, а бёдра сузились. Страдания прекрасно справляются с работой скульптора. Я нахожу её достойной восхищения, и это меня беспокоит.
Сегодня, выходя впервые за две недели из квартиры, я заметил, насколько сильно она поникла. У неё есть некий жест, совершаемый ею с её длинными светлыми волосами: она заправляет себе за ухо упавшие ей на щёку непокорные пряди. Сегодняшним утром, при кормлении малыша, она выпоняла этот свой жест настолько медленно, что мне показалось, что для его завершения ей нужно было собраться. В довершение всего, с того ракурса, где я стоял, её голова находилась прямо под плакатом с Айзексонами, наклеенным на кухонную стену. Впрочем, раз уж она вернулась, то я прекратил работать над ней и мы зажили дружно.
В течение нашего последнего примирения я сделал нечто, что, мне кажется, не подействовало. Жаль, что мне неведомы принципы действия образования – эти тайные механизмы, таящиеся в глубине образовательного процесса, которые никак не привязаны к нашему исчислению времени. Эти мизерные таинственные химические тумблеры, витающие во тьме. Эти тончайшие потоки, проходящие по электрическим проводочкам мышечных тканей. Эти шелковые цепочки молекул, предназначенные ни для чего, кроме самопознания.
Случилось же то, что мы отправились в постель, как это водится у помирившихся пар. У Филлис только что миновали месячные, а это у неё был период максимальной похотливости, а посему она полезла на меня сама. Только не под этот её лепет, который я приписал её самоозабоченности или интровертности, в которых я, похоже, был лишним. Пусть даже среди этого бреда проскальзывало и моё имя. Её ногти безотчетно впивались мне в спину. Она выгибалась всё круче и круче, выполняя всё более короткие и частые махи. Я же сохранял свой ритм, который был вызывающе медлен. Её сердце колотило по мне, её потные груди лупили по моей груди, её выдохи преследовали мои уши, а тут вдруг она поджала губы и аж присвистнула словно бы от боли или изумления. Всё это повлияло на меня и я стал терять терпение. Она дрожала, ловя один кайф за другим. Каждый следующий был сильнее предыдущего. Она кусала мой рот в ожидании мощного экстаза. Но в этот самый момент я нанес ей жестокий облом: я вытащил из неё. Это заставило её потянуться за мной. Я погладил пену на её мочалке. Она повисла на моей шее, скуля мне в рот. И вот тут, на пике её облома я снова медленно вставил ей, что стало тем финальным штрихом, который освободил от любых моральных и физических устоев.
