В качестве трех стен нашего домика Сьюзен использовала подушки с дивана тёти Фриды, а для четвёртой мы перетащили кресло. При этом мы нечаянно наступили на мелки и втоптали их в ковёр. А ещё я забыл убрать свой набор «Строитель» и тётя Фрида чуть было не упала, наступив на винты в тёмном коридоре, которые под её ногой поехали и поцарапали пол.

Будучи неряшливой, она была ужасно щепетильна и не терпела, когда в её пыльном доме что-то переставляли. Стоило мне попробовать почитать газету в её кондитерской, как тут же она заорала, чтоб я не вздумал взять её с прилавка. Мол, если я помну её, то как она её продаст? Тогда научился тырить у неё газеты, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь о родителях. Соседские дети постоянно тырили у неё что-то. Стоило ей только отвернуться. Или когда свет бил в стекла её очков. Я мог бы ей помочь, но она не просила моей помощи. На полках её лавки я обнаружил такую же раскраску, как у Сьюзен, и такой же альбом для рисования с пачкой цветных карандашей, как у меня. Я понял, что точно такими же были подарки Эшера, и что он, видимо, купил их у тети Фриды. Стыренные у неё газеты я бросал в мусорник. У меня часто случались приступы затрудненного дыхания. Это меня пугало. Я обнаружил, что когда я бегал кругом, вращая руками как лопастями ветряка, то мне на мгновение становилось легче дышать. Правда, при этом я опрокинул и разбил торшер. Я не мог завести друзей по соседству, поскольку был родственником тёти Фриды, которая была нетерпима к детям и потому презираема ими. Она запретила мне рассказывать о себе хоть слово, кроме того, что я – её племянник. Хотя как-то раз Сьюзен все же проболталась одной своей сверстнице о том, что наши родители в тюрьме. Ведь это был район представителей низшей части среднего класса, среди которых было предостаточно небогатых, но толковых людей. Как-то раз просочилось известие о том, что в Корее пропал без вести чей-то старший брат. Случались такие инциденты.

Я обнаружил, что, когда мне трудно дышалось, я становился неистово активным. Я не говорил, орал. Я не ходил, бегал. Я просто не мог усидеть на месте. Тогда я придумал игру в шпионство за тётей Фридой. Я подглядывал за ней в ванной через замочную скважину. Когда она по дороге на работу спускалась по лестнице на три пролёта, я следовал за ней одним пролётом выше. Я тырил конфеты с её прилавка. Я запомнил номер телефонной будки в её лавке, а потом стал звонить на него с её домашнего телефона. Когда она снимала там трубку, то я бросал свою. Мы со Сьюзен занимались акробатикой на кровати. Сначала я поднимал её на вытянутой руке над своей головой. Потом я вывешивал её вниз головой за пределы кровати, а она радостно визжала. Потом мы прыгали на кровати как на батуте.

В этом времени нет ничего ценного для меня. Мне теперь жаль тётю Фриду, которая была всего лишь ограниченной женщиной, чрезмерно измученной своим братом Полом, его какающими и писающими детьми и жалким существованием, которое она вынуждена была влачить. Она не была злой, невротичной, эгоистичной, бесчувственной или скупой. Она просто была ограниченной. Мы продержались, или она продержалась, пять недель. Мы так и не добрались до школы в Бруклине. За эти пять недель никаких проблесков надежды. Если бы она поныне была жива, я бы не пошёл встретиться с ней, поскольку ничего стоящего сообщить мне она все равно не смогла бы.

Каждый вечер на ужин у нас были макароны-рожки с творогом. Когда Эшер переводил нас в Приют, тетя Фрида божилась, что она не в состоянии выносить нас ни финансово, ни физически, хотя это было лишь полуправдой. Однажды я спалился, шпионя за ней в уборной: её глаза зажмурены, голова запрокинута назад, зубы оскалены, а сама она сидела на унитазе, спустив панталоны на колени и выгнув спину в экстазе дефекации, и тут что-то со звуком падающего булыжника рухнуло в воду под ней. В тот же миг я стукнулся затылком о дверную ручку и неплотно притворенная дверь медленно открылась. Тетя Фрида никогда мне не простит этого.

Я совсем не помню нашего переезда в Приют Бронкса. Наверное, нас отвез туда Эшер. Возможно, тетя Фрида тоже поехала, чтобы помочь. Возможно, было две поездки, одна для собеседований. Я помню какое-то собеседование. Странное это было время. Газеты постоянно полоскали моих родителей по пресс-релизам Министерства юстиции. Ни в одном заявлении Дж. Эдгара Гувера не было ни единого слова о презумпции невиновности. Создавался образ моего отца как искусного шпиона и как главаря шпионской шайки. В течение нескольких недель он становился всё более заметной фигурой при каждом обсуждении арестов шпионов. Доктор Миндиш изображался одним из тех, кто исполнял его приказы. Я начинал путаться во всем этом. Если мой папа был главарём шайки, то значит и я был в его шайке? Но если я был в его шайке, то почему не знал об этом, пока не прочитал об этом в газете? Был ли это тот самый Пол Айзексон, который был моим отцом? Если нет, то где тогда мой отец? Многие слова из газет были мне непонятны. Мне не хватало голоса отца, анализирующего, бесконечно анализирующего и разоблачающего ложь из газет, радио- и телеэфиров, мне не хватало его правды, его способности открыть мне истинный смысл того, что мне преподносили. Когда я получил от него письмо, оно было таким же не информативным и странным, как письмо от моей мамы. Это было совсем на него не похоже. Я пытался разобраться во всём так же, как обычно делал это он, но не мог. Я не мог вызвать к себе этот его дар. Его образ трансформировали в моих глазах, но его не было рядом, чтобы это прекратить. Раз его посадили в тюрьму, то, может, он был главарём шайки атомных шпионов. Мой разум всеми силами пытался как-то подладить мою жизнь и взаимоотношения с отцом под информацию прессы.

Именно мрачное лицо Эшера всегда возвращало меня в прошлое. Глядя на этого сверхобремененного человека, всё глубже и глубже увязающего в грузе ответственности за судьбы моих родителей, не могло быть никаких сомнений в семантике катастрофы. «Они дрючили нас». Каждое новое обвинение, выносимое Большим жюри, совершенствовало заговор, расширяло его, добавляло к нему явные действия, загоняло его всё глубже.

Я чувствовал себя виноватым. Трумэну пришлось дать комаду учёным разработать атомную супербомбу. Хотя Дж. Роберт Оппенгеймер работал над атомной бомбой, он выступал против разработки супербомбы и поэтому мог быть объявлен угрозой для безопасности. Хотя ему и нравилась атомная бомба, но ему не нравилась водородная, и поэтому его могли посчитать предателем.

САМИ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ

вместе с Фрэнни и Зои

У каждого мальчика была своя койка в армейской двухъярусной кровати с простынями цвета хаки, которые он должен был застилать каждое утро, тумбочка рядом с кроватью и рундук у её изножья, к которому должен был быть привязан мешок с грязным бельём. Нельзя было ничего клеить на стены, которые были облицованы коричневой кафельной плиткой. Полы были покрыты виниловой плиткой, также коричневой. Окна были тонированными ромбовидной штриховкой, похожей на проволочную сетку. Все поверхности были твёрдыми, и грохот часто стоял невообразимый. Чтобы угомонить нас он дул в свисток, от визга которого у меня отваливались уши. А по утрам он дул в свисток, чтобы разбудить нас. В палате всегда было тридцать-сорок мальчиков в возрасте от пяти до двенадцати лет. Они пытались распределить младших мальчиков по старшим, своего рода система «старший брат», но это не всегда работало. Некоторые дети там явно были больны: обычно считалось, что они умственно отсталые, но теперь я знаю, что по крайней мере двое из них были аутистами. Один из них никогда не уходил от своей койки добровольно. Если его поставили возле неё, то он стоял там до тех пор, пока кто-то не переведет его в другое место. Вот почему ему дали кличку «Тормозенок». Кто-то всегда должен был поставить Тормозенка в то место, где ему следовало быть в данный момент. Второй из них, смуглый маленький истерик, не говорил разборчивыми предложениями и не испытывал эмоций, которые имели бы хоть какое-то отношение к происходящему. У него была привычка бродить по ограничительным линиям спортзала, когда мы туда шли играть. То же касалось и наружной спортплощадки. Этот пацан бегал по периметру любой площадки, в которой мы находились, и после первых нескольких раз его даже не замечали. Он постоянно болтал сам с собой и бродил по ограничительным линиям. Всех подобных чудиков помещали в конец палаты. В противоположном конце палаты рядом со входом стояли койки для временных – мальчишек, которых помещали в Приют лишь на несколько дней или недель – они ночевали там у дверей. Поэтому создавалось впечатление, что вся иерархия питомцев Приюта состоит из центральной группы «крутых» и размытой периферии из «дебилов» и «временщиков». После первого месяца я перешел из временщиков в крутые.