На ЧЬЕЙ ты стороне?
НА ЧЬЕЙ ТЫ СТОРОНЕ?
В заключение они хором спели припев мне прямо в лицо и дружно заржали, а я вернулся домой, вновь познакомившись с беспощадным радикальным темпераментом.
В сентябре 1967 года Дэниел Ай. Луин написал письмо своему отчиму, Роберту Луину, профессору права. У меня не осталось копии этого постыдного письма и я надеюсь, что отчим не сдал его в архив. Арти Стернлихт, считай это моей просьбой о прощении.
Оставь это место для ответного письма моего отчима:
4 октября 1967 г.
Дорогой Дэн,
Извини, что мне потребовалось так много времени, чтобы ответить на твое письмо. Ты задал мне интересное домашнее задание. Я не буду приводить тебе прецеденты, но представляется крайне маловероятным, что суд одобрит закрытие этого траста, если Сьюзен подаст соответствующее ходатайство, находясь под наблюдением психиатра. Хотя в этом году она достигает совершеннолетия, мы с Лиз остаёмся её опекунами до её выздоровления.
Однако, как ты знаешь, ты имеешь право с момента твоего двадцатипятилетия получить свою пропорциональную долю уставного капитала. Болезнь Сьюзен на это не влияет. Если бы ты решил стать её опекуном вместо нас, то мог бы обратиться в суд с таким заявлением. Исходя из того, что ты – родной брат Сьюзен и, вероятно, лучше, чем мы, распорядишься её долей в её интересах, то ты мог бы добиться положительного решения суда, а я, конечно, не стану оспаривать твое заявление.
Впрочем, есть ещё одно исключение. Некое третье лицо может иметь основания для иска от имени Сьюзен, утверждая, что её психическое здоровье улучшится, если она возьмёт под контроль свою долю в фонде. Я не могу предсказать, насколько успешным будет этот иск, но если предположить, что «Фонд Айзексонов», сформированный из её трастовых средств, окажет благотворное влияние на её состояние, то суд, вероятно, мог бы счесть этот аргумент обоснованным.
Излишне говорить, что твои вопросы меня заинтриговали. Что ты выяснил? Я, как и ваша мачеха, не припоминаем, чтобы Сьюзен упоминала какого-то Арти Стернлихта. Конечно, был период в месяц или шесть недель, когда она не ходила на занятия и неизвестно, что она делала в это время, куда ходила и с кем виделась. В любом случае, меня воодушевляет ход твоих мыслей, в частности твое намерение освободить меня от ответственности за твою долю в трастовом фонде. Пожалуйста, дай нам знать, что тебя волнует.
С любовью от нас обоих,
Папа
На этом завершается эта часть моего повествования. Интересно отметить, помимо всего прочего, ощутимое отеческое давление в письме Роберта Луина, который хочет закалить меня чувством ответственности. Это пресловутая американо-пуританская идея. В ней слияние еврея и американца, которые оба являются наследниками древних мореплавателей: лучше всего бороздить море, имея свинец в своём киле. Поэтому такое поведение моего отчима-юриста совсем не случайно, как и его преклонение перед американским правоохранением – институтом, постоянно терпящим неудачи, но который он неизменно любит как непослушный ребёнок, который любить свою маму никогда не перестанет, закалённый своей ответственностью перед ней.
Пока мои родители сидели в тюрьме в ожидании суда, Генерал Армий США Даглас МакАртур, произвевший столь неизгладимое впечатление своей трубкой из стержня кукурузного початка, очками-авиаторами и лихой формой своей пилотки, был отозван на родину. Он пытался проводить политику, противоречащую политике Вашингтона, и вёл пропаганду против собственного Главнокомандующего. За своё неповиновение, своё неандертальское эго и общую неспособность чётко подчиняться приказам капитана-любителя артиллерии, он был смещен с поста Верховного главнокомандующего Всем-на-свете и отправлен домой, где ему устроили бурный приём. Америка не забыла своего героя. В Вашингтоне, в Нью-Йорке, улицы были заполнены кричащими, визжащими верующими. Прошли парады. Было сделано сентиментальное обращение к обеим палатам Конгресса. Поговаривали об импичменте президента. Говорили о кандидатуре Макартура в президенты. Я смотрел эти непристойности по новому волшебному телевизору тёти Фриды днём, когда она была в своём магазине и не могла сказать мне, чтобы я не тратила электроэнергию. Макартур был ближе к свержению правительства США, чем кто-либо другой в наше время. Его прославляла вся страна. Я заметил, что он зачёсывал волосы на макушку, чтобы скрыть лысину. Как страна могла доверять человеку с таким жалким тщеславием? Я начал сомневаться, был ли он таким уж хорошим генералом. Что такое хороший генерал вообще? Каковы критерии? Ночью мы с Сьюзен спали в одной кровати, кровати тёти Фриды, пока она спала на диване в гостиной. Это было не самое лучшее расположение. Под простынёй была резиновая пеленка. Сьюзен регрессировала и не могла проснуться, чтобы сходить в туалет. Среди ночи поток мочи мягко хлынул по моей пижаме. Я проснулся в предрассветном тумане мочи.
Я был совершенно одинок. Это было ощущение пустоты в груди. Я вспомнил радость поездок в центр города на метро с мамой и папой, сидящими по обе стороны от меня. Мы собирались послушать Нью-Йоркский филармонический оркестр в концерте в театре «Рокси». Там также показывали фильм в цветном формате. В другой раз меня отвезли в театр «Стэнли» на 8-й авеню, рядом с 42-й улицей, и мы посмотрели пьесу «Александр Невский». Что ж это за жизнь наступила, думаю я, лежа ныне в этой затхлой ненавистной бруклинской кровати тёти Фриды рядом с моей мочегонной сестричкой и с нетерпением дожидаясь следующего дня и, возможно, очередного сентиментального выступления убойного генерала.
Прослеживая хронологию, я полагаю, что этот период у Фриды совпадает с первым из последующих обвинительных заключений правительства. Всего их было три, поскольку прокурор США и ФБР постепенно совершенствовали сценарий. Сначала было восемь явных действий. Потом девять явных действий. И наконец ДЕСЯТЬ ЯВНЫХ ДЕЙСТВИЙ.
ПОДЖАРИВАНИЕ, пьеса в десяти явных действиях
Понедельник, 5-е
Привет, мой дражайший Дэнни, что ты думаешь о Бруклине? Интересно ли тебе там? Ты уже завёл там друзей? Я знаю, тебе, наверное, скучно без школы, мой милый, но всё это – разлука и нарушение привычного распорядка – лишь временно. А пока попроси тётю Фриду отвести тебя в библиотеку и принести побольше книг. Мистер Эшер, «дядя Джейкоб», пытается устроить тебя в тамошнюю школу, но это может занять ещё несколько дней. Моя же любимая малышка Сьюзен пойдёт в детский сад.
Слушай, моя дорогая, у меня для тебя сюрприз: «дядя Джейкоб» привезёт каждому из вас подарок от нас. Надеюсь, тебе понравится. Мы с твоим отцом в своих письмах обсуждали, что мы тебе подарим, и попросили его принести подарок из магазина. Это для того, чтобы тебе не было так одиноко, ведь это от нас, ну и так, для веселого досуга!
Напиши мне ещё, мой милый ангелочек, мне так понравилось твоё письмо. Расскажи, о чём ты думаешь. Ты для меня такое утешение!
И, пожалуйста, не беспокойся о нас! Мы все скучаем друг по другу, но сотрудничай с твоей тётей и заботься о твоей сестре – я знаю, ты делаешь это без моей просьбы, моя дорогая, – и, не успеешь оглянуться, как мы снова будем вместе.
С огромной любовью,
Твоя «мамуля».
Подарков было два: набор «Строитель», который мне уже надоел, и альбом для рисования с пачкой цветных карандашей. Меня встревожил тон её письма. Мне было досадно, что в нём не было никакой конкретной информации. Сьюзен получила в подарок оловянный чайный набор, цветную книгу-раскраску и мелки. Мне пришлось играть с ней в домик – бесконечную, отвлекающую игру, которая всегда начиналась с того, что мы садились завтракать перед чайным набором. Она была мамой, а я – папой. После завтрака мы рисовали картинки в своем доме. Мне становилось всё труднее дышать в квартире тёти Фриды, поскольку она держала окна запертыми. Когда пришёл Эшер с подарками, он попытался открыть окно в гостиной, но не смог. В квартире было темно и душно. Мне всё труднее было спать. Я посмотрел по телевизору фильм о тюрьме в 1930-х годах, где узник тряс решетку своей камеры, крича: – Невиноватый я! Слышите! Невиноватый!», разражаясь рыданиями, поскольку рядом все равно не было никого, кто мог бы услышать его, а потому он сползает на пол, по-прежнему держась за решетку двери своей камеры. После этого всю ночь в моем сне мои родители словно лошадки в игрушечной карусели взбирались и сваливались по решетке – схватившись за неё руками, они подтягивались вверх и сползали вниз.
