Бэби возникает в дверях. –А, тот плакат – «Спасите Айзексонов», – говорит она.

Я киваю. Арти садится, скрещивая ноги. – О Господи, – говорит он и скрещивает руки.

– Вы с ней обсуждали его?

– Вот блин. Я бы выпил винца. Хочется взбодриться. Когда мы будем кушать, Бэби?

– Я готовлю нам спагетти из цельнозерновой муки.

– Какая жарища, мать её, – говорит Арти. – Этот грёбаный город как духовка. – Он встаёт и начинает ходить по комнате. – Хочешь знать, что не так со старыми американскими коммунистами? Они были частью этой системы. Носили галстуки, занимали высокие посты, выдвигали своих кандидатов в президенты. Они считали политикой то, что определятся на партсобрании. Когда их арестовывали, то они назвали это тиранией. Они были просто паразитами России. Россия! Разве там свобода? Всё, что они хотят, это ожесточить всех донельзя. Где революция в России?

Он смотрит на меня так, словно действительно ждёт ответа. Он ходит взад-вперёд. – Американская компартия отбросила левых на пятьдесят лет назад. Думаю, она работала на ФБР. Это единственное объяснение. Она участвовала в заговоре. Её придумал Дж. Эдгар Гувер. Это было его величайшим изобретением.

– Откуда вы знаете Сьюзен?

– Бэби, откуда мы знаем Сьюзен? Кажется, мы с ней познакомились в Бостоне, когда я приезжал туда потараторить.

– Вот тогда и было, – включается Бэби.

– Она была увлечена тем, что стало с вашими родителями, – говорит Стернлихт.

– Точно.

– Ну, чувак, скажи, если я тебе всю правду-матку рубану, то ты не отрубишься с первого же слова?

– Нет, продолжай.

– Так вот, твои предки ни хрена не понимали. То, как они себя вели на суде, выглядело жалко. Они играли по их правилам. По правилам властей. Понимаешь, о чём я? Вместо того, чтобы встать и сказать им – «пошли вы на хер, делайте что хотите, мы всё равно не сможем добиться честного суда с вами, козлами» – они подавали ходатайства, объявляли себя невиновными, говорили только тогда, когда к ним обращались, играли в эту игру. Понятно? Вся эта система отсчета привела их к падению, потому что они вели себя как обвиняемые на суде. Рубишь?

– Ага.

– Я имею в виду, что когда-нибудь они меня реально завалят. Когда ФБР-овцы проснутся и поймут, что я не просто какой-то чокнутый торчок, когда поймут, что все эти фрики объединились и что, сплотившись, мы будем способны либо на великий триумф, либо на великий облом, или же на то и другое вместе, что для меня нормально, ибо мне плевать на смерть. Ведь когда ты идешь на революцию, ты должен быть готов умирать, и ты не можешь быть революционером, если не готов умирать. Но, блин, если меня когда-нибудь станут судить, я покажу им, какие они продажные ублюдки. Этот суд – мой шанс. Я включу трансляцию в этом зале суда и всё, что я говорю и делаю там, будет передано по проводам и телетайпам, и дети по всему миру будут присутствовать на этом суде и будут говорить: «Блин, кто этот чувак? Прикинь, как он, мать его, владеет собой!» И если они признают меня виновным, то и я признаю их виновными, а если они не признают меня виновным, то я всё равно признаю их виновными. И я не приду на суд иначе, чем судьёй для них самих, новым человеком из нового народа с новыми законами жизни. И судить будут их, а не меня. Сечешь? Ведь это они развалили всю эту гребаную страну!

– И Сьюзен не согласилась с тобой.

– Ну да.

– Она ещё сказала, что, все равно считает их мучениками, – добавила Бэби из кухни.

– Конечно, они – мученики. Но у революции мучеников хоть отбавляй. Вроде всех тех негров, о которых вы даже никогда и не слышали, убитых в своих постелях, во всех тюрьмах мира, миллионах детей, убитых в своих школах, и людей, умерших от голода, расстрелянные или сожжённые во Вьетнаме. У нас таких мучеников столько, что хоть жопой жри.

– С Арти нельзя не согласиться, – говорит его девушка. Стернлихт снова опускается на матрас. – Нам все-таки придётся повидаться с твоей сестрой, – говорит он.

– Не уверен, что это хорошая идея. Она совсем подавлена и не хочет говорить ни с кем, – возражаю я.

Когда мы едим, в комнате царит тишина. Нашим столом служит пол. Свет с Авеню-Би бьет в незанавешенные рельефные окна, полупрозрачные для их грязных стекол. Звуки с Авеню-Би текут внутрь как и зной. Мне приходит в голову, что если бы Филлис повстречалась и замутила со Стернлихтом, то она приняла бы верное решение, поскольку так она раскрепостила бы весь свой ритм. После того, как этот революционный жеребец оттрахал бы её, оба они смеялись бы и балдели. И тогда она (дитя сплошь формы, но пустоты души) не зависла бы на мужике, который не заполняет эту форму всех её импульсивных хотелок и журналов моды, отказываясь исполнять их. «Хорошо, что моя жена не повстречалась с ним», думаю я. «Ведь, он, наверное, чемпион по траходрому, да к тому же он не закрепощает женщину.

Я смотрю на Бэби, которая лишь в топе на бретельках да коротких шортах, и длинные волосы которой собраны в «конский хвост». Она – худенькая, не очень симпатичная, но сексапильная девушка. Её худощавость меня привлекает, поскольку таит в себе некую тонкую сексуально-живительную силу. Теперь я в полном смысле этого слова понимаю, что Стернлихт нашел в ней, когда вижу, как она пихает вилку со спагетти в свой разинутый рот.

– Было бы хорошо, если бы твоей сестрёнке удалось добавить сюда свой плакат, – говорит Стернлихт. – Хорошо для неё. Мы бы пришпандорили его к нам на стену, правда, Бэби? А она, сделав это, покончила бы с этим. Всё имеет своё значение и каждый поступочек меняет мир.

– Она что-нибудь говорила тебе о своих трастовых бабках? – спрашиваю я.

– Ну да.

– А о своем Фонде Революции?

– Ну да.

– Что ты думаешь об этой идее?

Стернлихт улыбается. Он осушает стакан молока, оставивший кольцо на полу, и утирает губы. – Я сказал твоей сестренке, что если бы у неё были все эти бабки, чтобы внести их или в залоговый фонд, или на бесплатный университет, или на ещё какую-то полезную хренотень, то я бы изменил любое своё мнение об Айзексонах и охотно стал бы бенефициаром её Фонда. Я же, мать мою, никогда не обещал быть праведным. Я сказал ей, что если кто-то даёт бабло для Движения, то мне наплевать от кого, хоть даже от Роналда Рейгана. Я сказал ей, что ради тридцати пяти штук баксов на кости для супа в котелках работяг я готов целовать жопу каждого мусора города «Ну-Йоук». Вот что я сказал ей. Тебя устраивает мой ответ?

– Вполне.

– Хотя из всех твоих вопросов, – говорит Арти, – это был именно тот, который тебе не стоило задавать.

– Наверное, – признаю я.

– И к тому же я был к тебе весьма терпим.

– Знаю.

– Как ты вышел на меня? Кто тебя навел?

– Сьюзен написала твоё имя на тубусе, в котором лежал её плакат.

Я снова вспоминаю фразу Сьюзен: «ОНИ ПО-ПРЕЖНЕМУ ДРЮЧАТ НАС»

Этими «Они» она считала не наших родителей Айзексонов. В отличие от меня. Она же первоначально обвиняла кого угодно, кроме них, ну а теперь – «Новых левых», которым на Айзексонов наплевать, и раз они не могут с ними сладить, то винить больше вроде как и некого.

«РУБИ ФИШКУ. ГУДБАЙ, ДЭНИЕЛ.»

Позже Стернлихт и Бэйби пригласили меня на крышу подышать свежим воздухом. Мы покурили травку и они спели мне песню там, на закопченной крыше, пропахшей спертым воздухом и смолой, в душной, жаркой и беззвёздной ночи. От света уличных фонарей мне стало казаться, будто я на жаровне. Песня называлась «На чьей ты стороне».

В округе Харлан говорят, что

Нейтральных нет тут

Ты либо профсоюзник,

Либо бандит Джей. Эйч. Блэра.

О, пролетарии, потерпите ли вы это?

О, скажите мне, неужто сможете?

Будешь ли ты голимым штрейкбрехером?

Иль будешь мужиком.

На чьей ты стороне?

На чьей ты стороне?