– Я её умою, – сказал Дэниел. – А ещё есть такие вещи как наши зубные щётки. Нам надо будет их прихватить.

– Правильно.

Дэниел поглаживал сестренку, пока она не перестала плакать. Её тело сотрясалось от всхлипываний, напоминающих икотку. Потом он спросил Эшера: – Почему мы не можем увидеться с ними? Пусть охранники обыщут нас обоих и убедятся, что у нас нет оружия или чего-то подобного.

– Ну, тут дело не в охране, Дэниел. Просто ваши родители боятся, что для вас встреча с ними в тюрьме станет огорчением.

– Почему?

– Потому, что когда придёт время уходить, они не смогут уйти вместе с вами. И ты, и особенно твоя сестричка, можете не понять этого и расстроиться.

– Наверное, они и сами расстроятся, – предположил Дэниел.

– Наверняка. И будет ещё хуже, чем вообще не встречаться.

– Ну, а как они узнают, где мы? – спросил Дэниел.

– Они попросили меня спросить вашу тётю, позволит ли она вам пожить у неё, а я сообщу им, что вы у неё.

– Они знают её адрес?

– Да, знают.

– Если мы напишем им оттуда, они получат наше письмо?

– Я позаботился о том, чтобы они его получили.

– А я уже получил письмо, которое они отправили нам, – сказал Дэниел. – Когда увидишься с ними, скажи, чтобы писали чаще.

– Но, я ведь говорил тебе, Дэниел, что им разрешено писать только одно письмо в неделю. Так что ты сможешь получать не больше одного письма в неделю. А им ещё надо переписываться друг с другом.

– Ты хочешь сказать, что они сидят не вместе?

– Да. Папа – в одной тюрьме, а мама – в другой, женской. Они не виделись ещё с момента ареста папы.

«То, что сплотил Господь, то человек не разлучит» – цитата из фильма «ОТЕЦ НЕВЕСТЫ» со Спенсером Трейси и Элизабет Тейлор в главных ролях.

Кто же написал этот русский рассказ, то ли Бабель, то ли Юрий Олеша [вероятно имеется в виду «Смерть Ивана Ильича» Льва Толстого], о неком человеке, умирающем в своей постели? Его смерть описывается как прогрессирующее ухудшение возможностей, методичное сужение доступных ему вариантов. Сначала он не может выйти из комнаты, а потому, например, билет на поезд уже больше не нужен для его жизни. Затем он не может встать с постели. Затем он не может поднять голову. Затем он не может посмотреть в окно. Затем он не видит свою руку перед собой. Жизнь движется внутрь, ощущения сужаются, горизонты сужаются до нуля. И это уже и есть его смерть. Это некая концепция умирания в тюремной камере: человека помещают во всё более и более тесные камеры, где его личное сознание, лишённое ощущений, становится последней и самой тесной камерой, в которой весь свет сужается до точки. Если все вышесказанное о смерти верно, то тогда реальная тюрьма – это метафора умирания, а значит, когда человека заключают в тюрьму, ему предлагают пройти через некие этапы умирания, перед тем, как его жизнь и вправду угаснет. Его принуждают запустить процесс своего умирания. Все ограничения его свободы навязывают ему условия смерти. Наказание тюремным заключением подвергает его жизнь разложению смертью.

– Ты имеешь в виду, что они сидят по отдельности?

– Да.

– Они одиноки?

– Да.

– Они несчастны?

– Они не особо счастливы.

– Они боятся?

– Нет, они не боятся. Они ведь невиновны и поэтому им нечего бояться. Они знают, что их освободят после суда. Мы докажем, что они невиновны. И тогда вы все снова будете вместе. Слышишь, Сюзель? Твои мама и папа вернутся к тебе, обнимут и поцелуют тебя, и вы снова будете жить вместе. – (А потому ты должна быть хорошей девочкой и делать то, что велит тебе брат. Так что идите и помогите своей тёте.)

Эшер достал большой носовой платок, распахнул его и прижал к носу. Мы стояли и смотрели на него. Он повернулся к нам спиной и громко высморкался – нелепый звук, словно шутовское празднование дня, когда моих родителей освободят из тюрьмы.

От того периода нашей жизни у меня сохранилось всего два-три визуальных образа. Помню длинные, твёрдые, цепкие пальцы тёти Фриды, складывающие полученные ею от Эшера пятёрку и две однушки пополам, ещё раз пополам, затем засовывающие ворох купюр в кошелёк и защёлкивающие его, и наконец захлопывающие сумочку. Помню таксиста, зевающего за рулём. У него на торпеде в плоской коробке из-под сигар без крышки лежит связка карандашных огрызков, смотанных резинками. В трудные времена я всегда чутко отношусь к людям с периферии. Таксиста звали Генри Лихтенстейн, его номер – 45930. На голове у него светло-коричневый берет, развернутый на сто восемьдесят градусов. А ещё у него были усы в стиле «зубная щетка» и золотой зуб, который поблескивал в зеркале заднего вида, когда он зевал.

– Я ничего не обещаю, – сказала тётя Фрида Эшеру через окно. – Я сделаю всё, что смогу, но не более.

«Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО СМОГУ, НО НЕ БОЛЕЕ.»

В те времена такси ещё были лимузинами, с откидными сиденьями сзади. Это был большой жёлтый «Де Сото». Наши вещи были сложены на полу у наших ног. Сьюзен села посередине между мной и нашей птицеобразной теткой. Эшер попрощался и отошел от окна такси. У меня было, наверное, секунд восемь, чтобы бросить последний взгляд, прежде чем таксист отложил планшет, включил передачу своего «Де Сото» и повез нас прочь от нашего дома. С дворовой дорожки возник Уильямс в обнимку с мусорным баком. Он двигает своими огромными плоскими ступнями с орлиной грацией, тело его парит по воздуху как песня. Он останавливается, опускает свою ношу. Я вижу, как он выдыхает пар. Он смотрит на такси. Я смотрю в его красные, полные угрозы глаза. Он опускает голову, указывая на меня рукой, такси кренится и он исчезает. Перед лицом тёти Фриды с другой стороны нашего сиденья возникает школьная ограда с её ромбовидными ячейками, блеск которых уже померк. Я ни разу не заикнулся о своей школе, общаясь с Эшером и тётей. Я не сказал им ни о своем уходе из школы, ни о переводе в другую школу, вообще ничего о школе, а они либо просто забыли об этом, либо это вообще их не волновало. Хотя этот прогул школы был тем возмещением морального ущерба, который я уже начислил себе за эту поездку с тётей Фридой, но которого ей оказалось недостаточно. Где-то в Бронксе она скомандует таксисту остановится возле станции метро, чтобы сэкономить большую часть тех семи долларов, протащив нас по лестнице с саквояжами, узлами и всем прочим и заставив нас стоять рядом с собой в поезде надземки всю дорогу до самого Бруклина.

Все они ушли – друзья, девушка-журналистка из «Космополитэн», её фотограф. Арти Стернлихт лежит на матрасе, заложив руки за голову. – Я исчерпал всю свою энергию, – говорит он, теперь уже тихим голосом. – Я так ослаб, что не могу оторвать свою задницу от пола.

Дэниел пытается уйти, но Арти со своей девушкой настаивают, чтобы он остался на ужин. Она хлопочет на размещенной сразу за входной дверью крохотной кухоньке, где доски, лежащие на мойке-ванне, служат кухонным столиком, полуразмерный холодильник настолько низок, что нужно наклоняться, чтобы его открыть, а почерневшая двухконфорочная плита имеет изогнутые ножки. Вся его квартирка состоит из этого переднего алькова, переделанного в кухню, ванной комнатушки со сливным бачком унитаза и цепочкой, висящей на стенке, и спаленки, включающей матрас, стол, цветной телевизор и коллаж.

– Твоя сестра упомянула тебя только один раз, – говорит Арти. – Она сказала, что у неё есть брат, который политически недоразвит. Она представила это так, будто у него неопущение яичек.

Светильником в их комнате служит японский бумажный фонарик напяленный на свисающую с потолка лампу.

– Она – красивая, – говорит Бэби из кухни. – И мне очень нравится. Даже не думала, что она так шуганётся. В смысле, по ней не скажешь, что она такая шугливая.

– По-моему, она шла сюда, шла к вам, – говорю я им. – Вроде бы, она несла вам материал для коллажа.