– Похоже, они обожают телевизор, – говорит Эшер. – Может быть, нам стоит сделать исключение. У вас есть телевизор, миссис Кон?

– Чего? Нет-нет, разве кто-то может себе позволить телевизор?

– Это дорогой прибор, – согласился Эшер. – Скоро сюда придёт мужчина, чтобы сделать оценку имущества. Я скажу ему, чтобы он не включал туда телевизор.

Тётя детей, Фрида, открыла косметичку и достала платок. Она сняла очки и вытерла глаза, затем утерла нос. – Простите, – сказала она. – Мне всегда так везло. Мой муж, упокой боже его душу, прожил недолго. Рут, бедная Рут, у неё полно дел с инвалидом. А Пол – что может быть страшнее, чем стать красным. Мой Поли – коммунист! И знаете, ведь не было более религиозного человека, чем мой отец. Вы религиозный человек, мистер Эшер?

Эшер пожал плечами. – Я хожу в храм.

– Мой отец в гробу переворачивается. От того, что его сын стал красным. И ещё хуже!

– Что хуже?

– Бог его знает, что. Мне ещё повезёт, если я не потеряю свою лавку. Если кто-то обнаружит связь с моей девичьей фамилией. Если мои соседи узнают.

– Что вы говорите?

– Ничего, ничего. Но как мне объяснить, кто эти дети. Как мне объяснить, где их родители?

– Их родители в тюрьме. Они в тюрьме потому, что их залог непомерно высок. А залог их непомерно высок потому, что в нынешних условиях он помогает правительству установить, насколько они виновны и насколько они опасны. Если вам так стыдно, можете солгать. Можете сказать, что они во Флориде. Можете сказать, что они путешествуют по Европе. Айзексон – не очень редкая фамилия.

Тётя Фрида сунула платок в сумочку и защёлкнула застёжки. – Я его не виню, – сказала она. – Он ничего не мог с собой поделать. Я виню её. Это она. Она была его погибелью. Он был жалким существом в её руках с самого начала. Когда он был в армии во время войны, она уехала в Вашингтон, чтобы жить с ним. Она жила с ним ещё до того, как они поженились. Жила с ним во грехе! В школе Пол всегда получал только пятёрки. На всех выпускных экзаменах в средней школе он набирал то девяносто девять баллов, то – сто. В средней школе «Таунсенд-Харрис» у него был средний балл девяносто шесть, который набирали лишь одаренные дети. А потом вдруг набрался этих безумных идей – ну ладно, вступил в клуб – в колледже, это нормально. Да он бы перерос всю эту дурь. Но беда в том, что она тоже была такой. И это она его довела. Это она во всём виновата!

– Миссис Кон…

– Я никогда не прощу ей того, что она сделала с моим Поли. За то, что она сделала со всеми нами. Со всеми нашими жизнями. Это всё она. Никто другой.

– Миссис Кон, вы действительно хотите, чтобы дети это услышали?

– Не волнуйтесь, они знают, что я чувствую. К тому же, они меня не слушают. М-м-м, что с ними будет? – Тётя Фрида прижала руку к щеке, словно у неё болел зуб.

– Так как мне понять ваш ответ?

– Не знаю, – сказала тётя Фрида. – Не знаю.

– Они не могут здесь остаться, – сказал Эшер. – Этот их негр не сможет о них позаботиться. Соседка тоже не сможет. И я не смогу. Нет денег на аренду, нет денег на содержание этого дома, понимаете, миссис Кон?

Тётя Фрида застонала, прикрыв лицо рукой.

– Придёт оценщик и предложит цену за мебель. Мы получим сто, максимум сто пятьдесят долларов. Завтра в суде я подам присягу о нищете от имени вашего брата. Вы понимаете, что это значит?

– Вей ис мир … [Как мне больно (идиш)]

– Это значит, что суд назначит меня адвокатом и оплатит мои услуги, чтобы я мог продолжать представлять вашего брата и его жену. Ферштейн? Это также значит, что эти дети – дети бедняков, и им некуда идти. Если вы, миссис Кон, не возьмёте их к себе, они окажутся на улице. Ферштейн? Они будут под опекой государства.

– Они же ещё совсем маленькие! – заныла тётя Фрида. – Что я понимаю в малютках!

– Итак, я предлагаю вам собрать их вещи – может быть, пацанчик вам поможет – и подготовить их к отъезду.

– Сейчас? Сию минуту?

– Это крайне необходимо. – Эшер посмотрел на часы. – Скоро придёт оценщик и выкупит мебель. Не думаю, что детям полезно это видеть. Я не хочу, чтобы они видели, как потрошат их дом.

– Я должна тащить багаж в Бруклин? Мне нельзя поднимать тяжести.

– Не волнуйтесь, у них и так мало вещей. Я пришлю за вами такси.

– Куда я их положу? Чем их кормить?

– Мадам, – гаркнул на неё Эшер. – Это же дети вашего брата. Это не звери из зоопарка. Что с вами? Вус ис дер маир мит дейн копф [У вас с головой все нормально? (идиш)]? Неужели у вас нет жалости? Вы не понимаете, что такое беда? Не понимаете, в какой ужасной беде они находятся?

Эшер резко сел. Он восседал словно король, обхватив подлокотники кресла, успокаивая свой гнев, в то время как тётя Фрида умиротворяюще улыбалась и одновременно плакала.

Вонь в её квартире была неописуемая. Это была вонь увядающего, нелюбимого тела. Это была вонь пыли и тьмы из бруклинской вентиляционной шахты. Это была вонь мебельных чехлов и двойных дверных замков. Это была вонь ламп, которые нельзя было включать потому, что это были выброшенные деньги. Это был запах полного неудовлетворения, обнаруживаемого за любым углом, в конце любого коридора, в любом шкафу. Это был запах унылого чужого дома, где мне не было места. Это был запах никому не нужной жизни.

– Дэниел, – сказал мне Эшер, – я хочу поговорить с тобой минуточку. Иди-ка сюда.

Дэниел поднялся с пола и последовал за адвокатом на кухню. Эшер сел за кухонный стол и повернулся было к нему, но тут, увидев в дверном преме Сьюзен, обратился к ней, – Нет-нет, малышка, тебя я не хотел отрывать. Можешь вернуться и досмотреть телепрограмму.

Вместо ответа Сьюзен проскользнула в дверной проём, сразу за которым прижалась спиной к стене. Она серьёзно посмотрела на Эшера.

– Ну ладно, – сказал адвокат. – Ты тоже можешь послушать. Детки, ваша тётя Фрида согласилась забрать вас к себе домой на время, пока ваших родителей не освободят. Это может занять месяц или два. Может быть, три. Но я поговорил с вашими родителями, с каждым из них, и они решили, что в сложившихся обстоятельствах это будет лучшим решением. А пока ваш дом будет заперт.

– Мы слышали, что вы говорили, – ответил Дэниел. – Мы знаем.

– Да. Но я не могу притворяться, что это будет счастливое приключение. Хотя ваши родители очень беспокоятся о вас и хотят, чтобы в их отсутствие о вас заботились и вы ни в чем не нуждались. Вы же знаете, что прямо в её доме, на первом этаже, есть кондитерская.

– Да, – сказал Дэниел. – Но она запрещает нам там что-то трогать. Она такая дура.

– Ш-ш-ш, – Эшер приложил палец к губам. – Её, может, и трудно понять. Людей, которые боятся, иногда трудно понять. Страх заставляет людей говорить не то, что они думают. Ты можешь это понять?

– Думаю, да.

– Она научится быть с вами доброй, Дэниел. Она не злая. Она научится быть сильной на твоём примере. Ты замечательный парень. Вы оба замечательные дети, – сказал Эшер, поворачивая взгляд к Сьюзен.

– Где моя мама? – спросила Сьюзен.

Эшер вздохнул. – В тюрьме. Она в тюрьме.

– Что такое тюрьма?

– Тюрьма – это место, где люди находятся вне дома. Вроде отеля. Вроде школы. Это другие места, где можно жить вместо дома.

– В тюрьме хуже, – сказал ей Дэниел. – Ты не можешь вернуться домой, если захочешь.

– Ладно тебе, – сказал Эшер. – Ладно.

– Меня тоже заберут в тюрьму? – спросила Сьюзен.

– Нет, не волнуйся.

– Моя мама вернётся домой?

– Дэниел, у меня нет больше времени ей всё это объяснять.

– Моя мама умерла?

Эшер встал и в отчаянии поднял руки. – Пожалуйста, малышка! Хватит. Твоя мама не умерла! – Этот жест напугал Сьюзен и она заревела, а Дэниел подошёл и обнял её. – Она скучает за нашими мамой и папой, – пояснил ему Дэниел через плечо.

– Что там такое, что случилось? – крикнула сверху тётя Фрида.

– Ничего, – крикнул ей Эшер. – Ничего не случилось. А теперь, дети, – сказал он, понизив голос, – нужно кое-что сделать. Ш-ш-ш, не плачь, Сьюзен. Тётя пакует вашу одежду. Я хочу, чтобы вы помогли ей так, чтобы она знала, что взять. Любые ваши игрушки и все такое, вам надо показать ей все, что для вас важно. А ещё вы выглядите… неопрятно. Не могли бы вы чуток умыться, ну что ли привести себя в порядок?