Я никогда ей не рассказывал, но в школе всё было далеко не нормально. Однажды директор вошёл в наш класс и сообщил что-то учителю у доски так, чтобы никто это не услышал. После того, как он ушёл, учитель попросил меня выйти на несколько минут в другой класс. Там было пусто, и я просидел там остаток дня. Следующий день я провел в школьной библиотеке – всё утро и весь день. На следующий день, когда меня пустили обратно в класс, то посадили на первое место в ряду у окна. Я задумался об этой перемене. Я понимал, что благодаря своему новому месту я оказался в непосредственной близости от наименьшего количества других детей. Меня это не особенно беспокоило. На самом деле мне так было даже удобно, поскольку каждые несколько минут мне нужно было вскакивать, чтобы забравшись на батарею, поглядеть из окна на наш дом – глянуть, не случилось ли там что-нибудь. Учительница с фальшивой улыбкой обращалась со мной слишком уж вежливо. Как будто боялась, что я лопну. Она позволяла мне смотреть в окно столько раз, сколько я хотел. Её неспособность сохранять наши прежние отношения ввергала меня в чувство одиночества. Пытаясь притворяться, что ничего не изменилось, она обманывала весь класс и все дети это чувствовали. Они почувствовали это, когда она наигранно перехвалила меня как в детсаду за то, что я правильно ответил на какой-то ерундовый вопрос. Они хотели поговорить о моём отце, но она не позволяла им.

– Отец Дэниела – шпион?

– Давай-ка не будем сейчас об этом, мой милый.

Я сравнивал свою маму (непривычно худую и бледную, с кожей лица настолько белой, что она стала почти бесцветной и сквозь неё просматривалась её плоть или кости) и эту непроницаемую учительницу с красной губной помадой, красными ногтями и блестящими белыми (прямо глянцевый фарфор) зубками, пахнущую душистой водой и называющую меня «мой милый».

Одноклассники рассказали мне о том, что в тюрьмах узникам плоскогубцами вырывают ногти, что их там приковывают цепями к стенам, что там всегда темно, что их грызут крысы, что кормят их только хлебом и водой, при том, что хлеб кишит червями. Потом они сказали мне, что военные уже расстреляла моего папу за то, что он оказался русским. А ещё мне сказали, что генерал Макартур специально прилетел аж из Японии, чтобы ножницами отрезать моему папе хрен.

Я спросил маму Рошель о том, какая она, эта тюрьма. Она рассказала мне, что когда во время войны была волонтершей по программе донорства крови, то однажды у узников одной из центральных тюрем Манхэттена брали кровь. А вдруг это и была та самая тюрьма. Но, как она сказала, там было очень чисто. В каждой камере была койка, стул и окно. Конечно же, на окне была решетка, как и на входе в камеру, стены были кафельные, полы – бетонные, так что было там не особо уютно, но все же – чисто. А ещё там узникам разрешали читать. И ещё они ходили в столовую три раза в день. И ещё там был небольшой дворик, где они могли дышать свежим воздухом. И ещё у них были одеяла, чтобы согреться ночью.

– Ну правда, – улыбнулась мне мама. – Всё не так уж и плохо.

Однажды утром она сообщила мне, что должна поехать в центр, чтобы дать показания перед Большим жюри. К тому времени, как я собрался в школу, к нам пришла старая подруга бабули, миссис Биттельман, чтобы посидеть с Сьюзен. Для миссис Биттельман участие в группе поддержки нуждающихся не имело никакой политической окраски. Моя мама впала в отчаяние после того, как получила повестку, так как не знала, кто присмотрит за Сьюзен в её отсутствие. У неё не было денег, чтобы кому-то заплатить. Обе папины сестры, Фрида и Рут работали, да и вообще они не навестили нас и даже не позвонили нам после того, как их брата посадили в тюрьму. Похоже, что они считали именно себя теми, кто нуждался в утешении. Тут-то мама и вспомнила о бабулиной подруге, живущей у нас за углом, после чего пошла, чтобы постучаться в дверь миссис Биттельман, а эта добрая женщина согласилась посидеть со Сьюзен.

– Дэнни, я должна вернуться раньше, чем ты – из школы. Но если вдруг не успею, то попей молока с печеньем, когда придешь домой. А потом свози Сьюзен в парк. На ланч я оставила тебе сандвич с арахисовым маслом и яблоко в холодильнике.

Я не хотел её отпускать.

– Я должна идти, Дэниел.

– Но они же и тебя бросят в тюрьму.

– Нет, не бросят. Они просто хотят задать мне вопросы, вот и всё. В этом и заключается смысл Большого жюри. Они задают тебе вопросы и слушают твои ответы. А ещё государственные прокуроры хотят расспросить меня о твоем папе, так вот, я расскажу им, какой ужасный поступок они творят, и заставлю их понять, что он невиновен.

Она должна была доехать на метро до станции «161-я улица» и встретиться там с Эшером, а потом они уже вместе должны поехать в центр города. Она была в своем чёрном пальто, которое по тогдашней моде доходило почти до щиколоток. Чтобы удлинить его, она отпустила его полы. Под пальто она надела голубое платье с белым воротником-стойкой. На руке у неё были крошечные часики, которые мой отец подарил ей перед свадьбой. На затылке у неё была маленькая чёрная шляпка, которую она называла «пилюльница».

Это был последний раз, когда её видели в чёрном суконном пальто с распущенным подолом и чёрной шляпке-пилюльнице. Последний раз мою маму видели с крошечными часами на запястье, на тонком, изящном запястье с выступающей косточкой и красивыми тонкими голубыми венами. Она оставила после себя чистый дом, а в холодильнике – сандвич с арахисовым маслом и яблоко на обед. В обед я попил молока с печеньем, а мама домой так больше никогда и не вернулась.

Она покинула меня в своем длинном черном пальто и хотя она никогда не носила шляпы, но в тот день она надела шляпку, тоже черную, почти незаметную на фоне её густых вьющихся черных волос. На ленч я съел сандвич с арахисовым маслом и яблоко из холодильника. Миссис Биттельман улыбнулась мне и сказала, что я – шайнех бойчик [хороший мальчик]. В три часа я вернулся домой, выпила стакан молока и съел два сахарных печенья. Мама все ещё не вернулась. Я ждал её. Я играл с Сьюзен. Миссис Биттельман все время подходила к входной двери и смотрела на улицу. Я ждал. Стемнело. Миссис Биттельман начала тихонько стонать и качать головой, словно с наступлением ночи к ней вернулась какая-то хроническая боль. Она была тучной старухой с опухшими лодыжками и предпочитала не вставать. Пришло время ужина, и, заглянув на нашу кухню, она решила пойти домой и приготовить нам с Сьюзен еду у себя. Она хотела, чтобы мы пошли с ней. Я отказался, сказав ей идти самой, а мы со Сьюзен подождем у себя дома. Миссис Биттельман пошла домой. Мы со Сьюзен ждали нашу маму. В доме было холодно. Мы сидели на кухне. Остальная часть дома была темной. Каждые несколько минут я выходил в темный коридор и открывал входную дверь, чтобы посмотреть, нет ли её там. Пошел снег, липкий снег. Я включил свет в коридоре. Я сидел на кухне и играл со Сьюзен. Она хотела знать, где её мама. Она была капризной. Она уснула, положив голову на кухонный стол. Я ждал. Я сидел прямо на стуле. Я не поднимал голову. Я пытался услышать, дома ли Уильямс внизу, в подвале. Мне казалось, я слышал, как играет его радио. Я не слышал его. Я боялся выходить из кухни, чтобы узнать, дома ли он. Мне пришлось бы выйти на улицу или спуститься по тёмной лестнице в подвал.

Затем я услышал, как он поднимается по лестнице из подвала, и постучал в тёмную подвальную дверь, после чего дернул дверь. Я повернул ключ, открыв её, и побежал обратно к столу. Он появился в дверях. Я испугался. Он доставал почти до потолка. Он стоял там, глядя на нас с убийственной яростью. От него исходил угрожающий запах виски. Его глаза были красными. – Ваша мама оставила вас здесь самих?

– Нет, она оставила нас с миссис Биттельман. Но она пошла домой готовить ужин.

– Тебе что, никто не сказал?

– Что?

– Господи Иисусе, это уже объявили по радио.

В этот момент зазвонил телефон.

«Разве Господь не спас Даниила?» – строка песни Пола Робсона.