Порка кнутом. Являлась основным средством наказания за тяжкие преступления в царской России до второй половины XIX века. Она применялась исключительно к крепостным. Перед тем, как все население деревни собиралась в открытом поле, с крепостного, приговоренного к этому наказанию, снимали рубаху и привязывали к деревянному столбу за руки, шею и колени. Кнут представлял собой кожаный плетеный ремень, который в руках крепкого палача разрывал плоть до костей. Сэр Роберт Портер в своих «Очерках путешествия по Швеции и России» (Лондон, 1809) описывает порку кнутом крепостного кучера, обвиненного в убийстве своего хозяина. Он говорит о «кровавых брызгах от кнута» на бесчувственном теле жертвы. В этом случае было нанесено более двухсот ударов. После этого жертву, которая непостижимым образом ещё не умерла и имела шанс выжить, церемониально калечили – в нос ей засовывали клещи, а затем резким рывком срывали ноздри с лица. Закон, принятый в 1807 году, устанавливал, что несовершеннолетние могут получить не более тридцати ударов кнута. Можем ли мы назвать это просвещённым законом? Впрочем в известном деле об убийстве любовницы графа Аракчеева, военного министра при царе Александре, брат и сестра, которые не достигли восемнадцати лет, умерли после семидесяти ударов кнута. По словам Майкла Дженкинса, автора книги «АРАКЧЕЕВ, ВЕЛИКИЙ ВИЗИРЬ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ» (издательство Дайел-Пресс), вся система крепостного права была основана на принципе диких телесных наказаний, особенно после крестьянского восстания 1774 года во время правления царицы Екатерины. Кандалы, кнуты, колодки, розги, клетки, так же как и хомуты, были обычным снаряжением, в русских поместьях. Крепостной практически не имел возможности обратиться за помощью к правосудию, а его барин обладал почти неограниченной привилегией распоряжаться его жизнью. В этом качестве крепостные были родными братьями невольников, используемых на английском торговом флоте и в английской армии, которых обычно пороли по тем же классовым принципам, с той же жестокостью и с теми же малыми шансами на послабления. Для сравнения возьмем американских негритянских рабов.
Сожжение у позорного столба. Практика, известная всем европейским народам до XIX века. К ней благоволило духовенство. Известно также индейцам Северной Америки. В XX веке применялась только на американском Юге, часто в сочетании с кастрацией. Применялась к низшим классам. Не случайно Жанна д'Арк, сожжённая у позорного столба, была крестьянкой.
Исследуем историю телесных наказаний в разрезе классовых различий. Для определённого высшего класса общества всегда существовали исключения. Так, в Англии знатных дворян при их казни никогда не волочили и не четвертовали. В России порке подвергались только крепостные. За такое же или схожее преступление высший класс получал относительно безболезненное и не унизительное наказание. Если это была казнь, то быстрая и всегда без осквернения. Когда по той или иной причине необходимо было применить пыточную практику к жертве из высшего класса, проводятся определённые ритуалы переоценки, которые исключают его из своего класса перед казнью. Также применяется религиозное отлучение или отлучение от племени. А вот чужеверца или врага, как и раба, можно казнить без разбора.
Во время Французской революции впервые классовая принадлежность преступника не определял вид наказания, который он получал. Все, от короля до Дантона, были казнены на гильотине.
Можно сказать, что основой всех классовых различий в обществе являются телесные наказания. Классы создаются и поддерживаются телесными наказаниями. Авторитарный глава общества черпает свою власть не от поддержки масс, а от поддержки высших классов или привилегированной бюрократии, которые финансируют его правительство и распределяют его доходы. И наоборот, лояльность к нему масс поддерживается только постоянным физическим запугиванием. В ходе истории общества символизируют сложные системы телесных наказаний в экономическом смысле. Именно поэтому Маркс использовал слово «рабство» для определения роли рабочего класса при капитализме. Рабство – это состояние абсолютного подчинения телесным наказаниям. Однако в трудные времена правящие классы восстанавливают своё буквальное, несимволизированное право на телесные наказания в отношении низших классов, обычно во имя закона и порядка. Преступление представителя низшего класса никогда не направлено против другого человека, а всегда против порядка и власти государства.
Я записал всё, что мог вспомнить о делах и разговорах моих родителей за период времени до их ареста. Надеюсь, что всё. Я просеял все факты, так сказать, через мои руки. Однако я не обнаружил в своих записях никаких свидетельств ни их виновности, ни их невиновности. А может быть, они и не виновны, и не невинны? Конечно, есть небольшая странность в том, как они отреагировали на стук в дверь – как будто бы знали, что произойдет дальше. А ведь они-таки знали это. Хотя в то время точно так же вели себя и все остальные, кто жил с каким-то осознанием происходящего. Выяснилось, что тогда появились определённые убеждения, которых американская демократия больше не позволяла придерживаться. Поэтому, если вы были евреем-коммунистом и антифашистом, либо вы скандировали лозунг «Миру мир!», либо чествовали Вито Маркантонио на съезде Прогрессивной партии на стадионе «Янки-Стэдиум», либо вы были малоимущим, либо вы обладали всеми этими качествами вместе, то вы, конечно, не могли не знать, что вас ожидает. Наверное, вы даже испытали бы облегчение, избавившись от необходимости дальнейших ожиданий. А может, вы даже потребовали бы от государства, чтобы оно избавило вас от этих ожиданий.
ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ
Риверсайд-парк. Субботнее утро, уже сентябрь, но все ещё ужасная жара, и Филлис умоляет меня не ходить в библиотеку, а взять выходной и хотя бы разок прогуляться с ней и малышом по Риверсайд-парку и, если повезет, поймать прохладный речной ветерок. Несмотря на эту дикую жару, еженощные погромы в метро и протестные самосожжения людей, мы с ней постепенно оправлялись от размолвки в День поминовения, став немного сильнее и обретя больше взаимопонимания. Мы напустили на себя этот по-летнему ленивый нью-йоркский вид и шли вплотную друг к дружке. В парке, подбросив Пола в воздух, я поймал его, от чего он рассмеялся, а Филлис улыбнулась. Краем глаза я заметил, как пожилая дама с тростью на мгновение остановилась, чтобы улыбнуться привлекательной молодой семье. Я подбросил сынишку ещё чуть выше и он взвизгнул ещё громче, когда я его поймал. Мы прогуливались по парку. Я стал подбрасывать сынишку всё выше и выше, и тут он, перестав смеяться, заревел. Но я не остановился и продолжил подбрасывать его все выше и выше, а ловить его все ниже и ниже к земле. Тут Филлис стала умолять меня прекратить это. Малыш теперь смолк, сосредоточившись на своём страхе, на его личике – маленькой копии моего лица представителя рода Айзексонов – застыло выражение абсолютно немого ужаса от захватывающего дух полёта в небо и ещё более ужасающего падения к земле. Мне было невыносимо даже думать об этом убийственном чувстве. Филлис тянула меня за руку, пытаясь удержать меня от того, чтобы я, подбрасывая сынишку высоко в воздух, не подвергал всех нас риску сплоховать и не поймать его при падении. Я не помню своих мыслей. Кажется, ощущение его веса, тяжести его тельца, заводили меня. Я наслаждался моментом, когда оно покидало мои руки и ненавидел момент, когда оно возвращалось в них, поскольку от этого немели все мышцы моих конечностей. Я наслаждался страхом его матери. Когда я наконец остановился, она схватила Пола, села на скамейку, обняла его и потом сидела, обняв его. Он был бледен как простынь. Оглянувшись, я увидел, что на другой стороне улицы на меня пялятся люди. Я бросился наутек.
14-я улица. Дэниел Луин нырнул в Вестсайдскую подземку, доехал в центр города до 42-й улицы, где пересел на маршрутку, идущую до Лексингтон-авеню, вдоль по которой продолжил свой путь в центре города. Он окунулся здесь в атмосферу позднего летнего вечера с ароматами пиццы, арахиса и хот-догов, густо ломящихся на лотках под неоновым светом вывески универсама «С. Кляйн на площади». Несмотря на приближающийся красный автобус с Авеню-Би, он решил пройтись пешком. Он зашагал мимо студий звукозаписи и лавок дешевых товаров, мимо ресторана «Люхов», испанского кинотеатра, мастерской ключей и лавки порно-книги. Четырнадцатая улица казалась самой мрачной улицей в мире. Все на ней выглядело дешевым и безнадежным, наверное, потому, что она соприкасалась с площадью Юнион-сквер и все её лавчонки дешевой обуви и дешевой одежды пробегали мимо площади Юнион-сквер подобно конвейеру дешевых надежд в огнях красного, желтого и зеленого цвета. Покупатели этих лавчонок являлись в туда с аккуратно сложенными однодолларовыми банкнотами в своих мелочных кошельках – эти миндалеокие славянские матери со своими жидкоусыми дочурками, выбирающими себе прикиды, в которых, как они надеялись, на них кто-то западет и выхватит их замуж, эти негритянки, сияющие в своих пастельных хлопковых платьях с той безнадёжностью, от которой человек светится как тлеющий уголёк, и эти латиносы, воркующие как голуби, клюющие крошки с раскалённого тротуара, – всё это проносилось мимо Юнион-сквер без оглядки, точно так же как делают, проходя мимо кладбища. Дэниел зашагал на восток, прочь от этой площади. Впереди на фоне безветренного вечернего неба словно дымящиеся стволы пушек торчали трубы электростанции «Кон-Эдисон». Как только он свернул на узкую улицу Авеню-Би, сразу стемнело. Он почувствовал себя лучше.
