Лавка отца была закрыта.

Далее следует сцена, где Рошель с двумя детьми и Уильямсом, чернокожим работником, живущим в их подвале, тащат домой из радиолавки радиодетали, инструменты, коробки с радиолампами и т. д. Потребовалось несколько холодных зимних дней на уборку лавки и перенос из неё домой стольких тонн хлама, что даже Сьюзен пришлось носить радиодетали в своих пухлых ручонках. Уильямс, толкая свою тачку, везет корпус телевизора, медленно и неуклюже шагая, угрюмый Уильямс в своём выцветшем синем комбинезоне катит телевизор по 174-й улице. Лавка позади него теперь пуста. Пусты и её витрины. Владелец её повесил замок на дверь, а маляр на лестнице очень быстро закрашивает вывеску «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт».

Наша жизнь сужается. Семья Айзексонов теперь существует лишь на периферии своей домашней жизни. Вместо отца я использую отвёртку с резиновой ручкой, которую я бережно храню, и несколько пустых коробок из-под красных радиоламп, которые я складываю, словно ячейки иерархической структуры или модули впечатляющего нового города. А ещё тяжёлый старый ромбовидный микрофон от настоящей рации. Она вещает на секретной частоте прямо в тюремную камеру моего папы. Я шепчу ему инструкции того, что надо будет делать, когда он услышит уханье совы за окном своей камеры сегодня вечером. Это прибудет наша спасательная команда. Я советую ему быть наготове и ждать дальнейших указаний. «Принято», отвечает он мне по рации. «Принято, отбой», отвечаю я.

В газетах я слышу его голос. Он говорит журналистам, что обвинение против него абсурдно. У меня есть его фотография в наручниках на площади Фоли-Сквер. Он не знает ни английского учёного, ни канадских иммигрантов, ни инженера из Нью-Джерси. А Миндиша он знает только как друга. В то время, как наша жизнь сжимается, другое бытие, другое измерение расширяет свой облик и усиливает свои голоса. На фотографии моей мамы, которую я сохранил, она спускается по ступеням нашего дома, подняв руку, чтобы защитить лицо от камеры. Или это её рука вытянута в угрожающем жесте, как гласит комментарий? Она говорит репортеру, что её муж невиновен и что ФБР забрало вещи из её дома без ордера на обыск. В статье её поведение описывается как дерзкое.

В этом новом измерении жизни мы попадаем в заголовки и выпуски новостей. Наших солдат захватывают врасплох и убивают. Моя мама читает о каком-то холме в Корее и говорит мне: «Мы примем на себя главный удар». Она бледна, очень мало ест и лицо у неё осунулось. Она собрана, но часто, без предупреждения, хватает меня и слишком крепко обнимает, или изучает лицо Сьюзен, или расчесывает ей волосы с невероятным удовольствием, впитывая текстуру её темных шелковистых волос или запах чистоты после мытья. Иногда мне кажется, что она изучает меня, словно оценивая, сколько во мне от папы, а сколько от неё.

В последние пару недель в наш дом заходили только Эшер и репортеры. Но однажды вечером вдруг раздался стук и это оказался один из интересных людей, Бен Коэн, наш добрый друг, всегда такой тихий. Он зашел к нам прямо после своей работы в метро – в том месте, где его обязанностью было разменивать монеты и которое защищало его от атомной бомбы.

Его вид заставляет мою мать плакать. Он неловко похлопывает её по плечу.

– С твоей стороны было неразумно приходить сюда, Бен. Это был глупый поступок, а, значит, ты – глупыш, – говорит она ему с благодарностью.

Он хмурится, качает головой. Они пьют чай на кухне. Он пальцами разглаживает усы, закуривает трубку, и закидывает одну свою тощую ногу на другую. Он слушает мою маму.

– Как его угораздило пойти на это? Можешь ты объяснить мне? Все эти годы мы… Если ты не можешь ожидать цивилизованного поведения, элементарной порядочности от своих друзей, то от кого ты вообще можешь этого ожидать? Я всё думаю об этом и думаю и никак не могу понять. Просто не могу понять, как его только угораздило совершить столь ужасный поступок и разрушить семью, жизни детей.

Бен лишь молча качает головой.

– И жену его я тоже не могу простить. Хотя мы с Сэди Миндиш и так всегда недолюбливали друг друга. Так что, один бог знает, что они там между собой задумали.

Бен Коэн говорит: – Передай своему адвокату, что я буду полезен всем, чем смогу. Я дам показания в качестве твоего свидетеля. Всё, что угодно.

– Пол уже обсудил это с Эшером и сказал ему, что не хочет никого впутывать, не хочет, чтобы кто-то из наших друзей был втянут в это дело. В сложившихся обстоятельствах любой, кто связан с нами, становится подозреваемым. Он говорит, что не сможет взять на себя ответственность, это будет слишком тяжким бременем для него. И для меня тоже, Бен. Для нас хватит и понимания того, что ты это предложил.

В её поведении сквозило некое царственное страдание, которое не укрылось от моего внимания. Возможно, взвешенность её слов помогает ей контролировать эмоции.

– Ну, может, хоть какая-то финансовая помощь, – умоляет Бен Коэн тихим голосом.

Мама плачет. – Я так по нему скучаю. Эшер говорит, что Пол в порядке. Он пишет это в своем письме. Но как человек в тюрьме может чувствовать себя хорошо? Ведь он сидит за решёткой как обычный гопник.

Бен был первым из малой группки друзей, которые посетили нас после ареста папы. Нейт Сильверстайн, краснолицый меховщик с хриплым голосом. Скрипач Генри Бергман. Остальных не припомню. Их было совсем немного. Вообще-то мои родители бросили вызов не только ФБР, но и руководству городского комитета Компартии, ибо, как мне стало известно, что в течение суток после ареста папы и его и маму исключили из неё, а их имена были вычеркнуты из реестров. Компартия не желала ассоциироваться ни с единым обвиняемым в шпионаже. Быстро и тихо их вычеркнули из бытия.

Впрочем, надо сказать, что из пришедших не было ни одного, кто не оставил бы несколько долларов, или торт, или фунт печенья из пекарни, или коробку конфет из кондитерской «У Крумса» возле Фордхэм-роуд. Сьюзен даже спросила меня: «Мой папа умер?» Я чувствовал себя примерно так же. Это очень походило на то, как было, когда умерла бабуля: стали приходить люди. Мы словно бы «отсиживали шиву» по папе.

Я спросил маму, что будет дальше. Она ответила, что будет суд, который определит, виновен ли он. «Твой папа» так она назвала его: – Суд определит, виновен ли твой папа.

– Виновен в чём?

– Виновен в шпионаже, в выдаче секретов. Но на самом деле он виновен лишь в том, что хотел нового безбедного мира социализма.

Узнав, что он виновен, я начал плакать. – Что с ним будет? Что будет с моим папой? Что они с ним сделают? Убьют его? Он умрёт?

– Ладно, Дэниел. Иди-ка ко мне. Ну же. Я всё время забываю, какой ты маленький. Разве не смешно? Дай мне тебя обнять. Дай мне обнять моего Дэнни. Он такой большой и храбрый мальчик, а я всё время забываю, что он совсем ещё не взрослый. Он так заботится о своей малышке-сестричке, что я даже забываю, что он ещё сам малыш.

– Я не малыш.

– Ладно, только мой малыш.

Мои губы коснулись её щеки. – А потом они и до тебя доберутся, – всхлипнул я.

– Нет, нет, мой сладкий.

– Доктор Миндиш уничтожит и тебя.

– Не бойся Миндиша. Пожалей его. Не бойся Миндишей этого мира. Сжалься над ними. – Она отстранилась от меня. Её настроение сменилось. – Никто не может причинить другому боль сильнее, чем он сам себе. Никто не может пострадать от других больше, чем от самого себя. Предательство этого человека будет преследовать его всю жизнь. Оно будет преследовать и его детей. Миндиш будет вечно жить в аду за свой ужасный поступок. Он изгнал себя из человеческого социума.

Я не мог сдержать рыданий, сотрясавших меня.

– Хватит плакать, Дэниел. Не надо. Никто не сможет причинить нам вреда. Держи голову выше. Расправь плечи. Не бойся. Никто не отнимет у тебя папу. Никто не отнимет у нас наших детей.

Мама Рошель пыталась сохранить остатки привычного распорядка. Каждое утро я собирался в школу. Я ненавидел идти туда. Мне казалось, что если меня не будет дома, ФБР похитит маму и с ужасом ждал их возвращения. Я бегал домой в обед, а потом ещё в три часа.