Книга вторая. Хэллоуин
Июль-август 1967 г.
С Филлис я стал обращаться очень осмотрительно. Мы переживаем с ней своего рода процесс восстановления и, просыпаясь каждым новым утром, обнаруживаем, что наш союз становится ещё чуточку прочнее, хотя всё ещё нуждается в обнимашках, поцелуйчиках и прочих нежностях телячьих. Наш неловкий период серьёзных размолвок явно близился к концу. Во время этих разборок она искала для себя некое рациональное обоснование моего прощения, каковое я всячески старался помочь ей найти. Мы попытались разделить ответственность за все мои выкрутасы, согласившись считать их нашей общей проблемой. У меня хватило на это наглости. Мы вместе ходили по магазинам на Бродвее, а в особенно жаркие вечера я водил её в кинотеатр, где спящий Пол сидел у меня на коленях, пока мы смотрели фильм. В жаркие дни наша квартира была просто непригодна для проживания, так что я потратил целых тридцать баксов на пуфик со встроенным вентилятором. Мы живём в двушке на 115-й улице между Бродвеем и Риверсайд-драйв, прямо рядом с ветреной рекой Гудзон, хотя, если выглянуть в наше окно, этого не скажешь. Мы ведь находимся в тылу дома, а наши окна смотрят на тыльную стену соседнего многоквартирника, где никаким ветром и не пахнет. Слышно лишь, как крысы шуршат внутри стен. В такие моменты Филлис начинает мечтать о переезде из Нью-Йорка. Утром, провожая меня в Библиотеку имени Батлера, она держит меня под руку, а я несу сынишку Пола. Она оставляет меня у парадной двери, забирает у меня малыша и уходит со счастливыми мечтами о том, как я буду очередной день работать над диссертацией, которая принесёт мне ученую степень и избавит нас от Нью-Йорка. Она воображала себе небольшой колледж на западном побережье, где я соизволил бы стать преподавателем, а она, возможно, даже – студенткой. Этот колледж был совершенно непохож на наш Колумбийский университет. Никакой копоти на его лужайках. Я не стал её разубеждать. Возможно, она могла бы даже вообразить себе мою диссертацию, умственно создать её, просто представляя меня здесь, в этой библиотеке. Почему бы и нет, если её воображение было достаточно богатым?
Однажды осенним днём, когда ветер пронизывал сетчатую ограду школьного двора, а тяжёлые серые облака наскакивали друг на дружку над крышами многоквартирников, мама Рошель вместе с сыном Дэниелом и его сестренкой, малюткой Сьюзен, отправились по магазинам. Дэниел, как ему было велено, держался за белую плетёную детскую коляску, которую толкала его мама. Это была старая летняя коляска с мелкими, жесткими колёсиками над обтекаемыми каплевидными крыльями, напоминающими брызговики спортивных самолётов 1930-х годов, и откидным балдахином, позволяющим впускать внутрь солнце. Дэниела и самого возили в этой коляске, когда он был маленьким. Теперь же она принадлежала Сьюзен. Мама Рошель обернула ножки малютки пледом, который подтянула к её подбородку. Дэниел был в своей теплой куртке «мэкиноу» и охотничьей кепке с опущенными ушками. Они планировали сначала посетить мясную лавку и молочный магазин «Дейч-Дэри», ну а затем, возможно, заглянуть в лавку отца, чтобы проведать и его. Кажется, это было то ли в 1949, то ли в 1950 году, когда мне было то ли семь, то ли восемь, а Сьюзен – годика четыре. Они уже прошли мимо пурпурного замка школы, перешли с Истберн-авеню на 174-ю улицу и миновали сапожную мастерскую, как вдруг, когда они уже поравнялись с молочным магазином, мама Рошель настолько резко ускорила шаг, что Дэниелу пришлось бежать, чтобы поспевать за ней своей рукой.
– О боже! – воскликнула мама. – Ну вот это и случилось!
Коляска соскочила с бордюра тротуара на проезжую часть Моррис-авеню и Сьюзен испуганно вскрикнула. Впереди, посреди следующего квартала, прямо перед отцовской лавкой «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт» собралась толпа. Маме Рошель было не до церемоний: она резко подняла передние колёса коляски и жестко бросила их на тротуар, затем – задние. Она преодолела оставшиеся полквартала бегом, полы её длинного чёрного пальто нещадно полоскались у её ног. «Ну вот это и случилось!» – вот что она сказала. Дэниел бежал за ней в своей охотничьей кожаной кепке, скачущей у него по голове так, что её козырёк предательски сполз к его левому уху. Сьюзен, вцепившись в поручень коляски обеими руками, уставилась вперёд, а её дрожащая верхняя губа была готова вот-вот разразиться мощным воплем ярости.
Как раз в это время 174-я улица переживала шок от появления на ней супермаркета. Это открылся один из них от торговой сети «A&P» размером с три-четыре обычных магазина, а вскоре должен был появиться ещё один от сети «Сэйфуэй». Тем не менее, любая домохозяйка всё ещё могла купить мясо в мясной лавке, масло и яйца – в молочной, рыбу – в рыбной, а хлеб – в пекарне. В то же время по улице перед вашим домом по-прежнему могла проехать гужевая повозка с овощами и фруктами, уложенными в деревянных транспортных ящиках, продавец которых выкрикивал цены, написанные также мелками на коричневых бумажных пакетах, наклеенных на рейки между ящиками – вся эта лавка на деревянных обитых сталью колёсах, поднималась над дном фургона под углом, чтобы покупательница могла видеть весь ассортимент. Продавец накручивал поводья вокруг колесного тормоза, понукал лошадь занять паркоместо между машинами и открывал лавку для своих покупателей, участвуя в спорах о качестве фруктов и овощей по отношению к их ценам, лазя по всему фургону, чтобы по требованию покупателя набрать килограммы того-то или пучки сего-то, и очень весело делясь с ним своими очень невеселыми философскими идеями. Как только этот овощеторговец со своей старой загнанной клячей прогромыхивал мимо нашего дома, ему было ясно, что тот был последним. Десять лет назад здесь располагались заточники ножниц, точильщики ножей, старьевщики с кипами шмотья на спинах, орущие «Покупаю старые вещи!», продавцы домашнего мороженого летом и горячего батата – зимой, являющихся реликвиями людных торговых улиц Нижнего Ист-Сайда начала 20-го века. А ведь было время, когда Бронкс был местом, куда бежали из худших мест. В 1900 году переезд из Нижнего Ист-Сайда в Бронкс считался победой. Вот как безжалостно настигает нас история – все наши тайные мечты вылезают на свет божий. Такова она, эта госпожа История, свиньей выгрызающая наши сокровенные тайны.
В том году я плохо вёл себя в школе. Будучи тогда уже в третьем классе, я по-прежнему не желал как следует складывать свои руки на краю парты. В туалет из класса я выходил, не поднимая руку для получения разрешения и брал слово тогда, когда мне хотелось. В то время у нас регулярно проводились учения по подготовке к ядерным бомбардировкам. Мы следовали в коридоры без окон, где садились под стены, скрючившись, поджав колени, охватив их руками и вжав в них голову. Кажется, это был 1949 год. Во всех школах страны очень активничали с учениями по противовоздушной обороне, поскольку русские уже испытали свою ядерную бомбу. Хотя и судачили, что президент Трумэн был мягок к коммунизму, и что, якобы, Красные китайцы изгнали Чан-Кайши. Но при этом лидеров Американской компартии судили по обвинению в заговоре, направленном на оправдание и подстрекательство свержения законного правительства США. В моей школе проводилось множество учений по противовоздушной обороне, на которых девочки предпочитали стоять на коленях, опустив головы и заложив руки за голову, поскольку таким образом мальчишки на другой стороне коридора не могли заглянуть им под юбки. Нас тренировали на случай ядерных бомбардировок, в связи с чем папа Пол объяснял мне, что не надо сидеть, вжав голову в колени и притворяясь, что бомбы падают с неба. Он ругал всех учителей, которые учили своих учеников, что нужно смириться с неизбежностью войны. Короче, в третьем классе у меня была не лучшая успеваемость.
Впрочем, то, что мне ещё надо было понять, так это восприятие Дэниела тех детских лет в этой его мешковатой одежде, не вполне соответствущей такому жизненному ритму, как досада-кризис, тревога-кризис, в котором каким-то непостижимым образом его родители жили с одновременными чувствами испуга и дерзания, неудачи и победы. Так что, кинувшись бежать к отцовской лавке, перед которой в этот ветреный осенний день собралась толпа, ему хватило хладнокровия для понимания того, что всё там нормально – толпа настроена дружелюбно, ни копов, ни скорой помощи и в помине нет. В этой сцене не ощущалось никакого напряжения и она явно была неким светским мероприятием. Это была презентация первого телевизионного приёмника, который красовался в витрине лавки «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт» на 174-й улице и экран массивной коричневой консоли которого излучал любопытной толпе свои крохотные движущиеся картинки.
