– Нет!
– Она – гордость этого дома, – сказал он, кивнув головой в сторону потолка. – Да, сэр. Думаю, я был бы приглашен на её похороны, если бы это зависело от неё.
– Но она же мертва!
– И у неё на похоронах был бы дворник.
– Но она же мертва!
– Брысь! – вдруг взревел Уильямс. Он вскочил с койки. – Вон отсель!
Дэниел кинулся наутек, сердце у него ушло в пятки. Он побежал по дворовой дорожке, яркое солнце резало глаза. Он оглянулся, чтобы проврить, не гонится ли за ним Уильямс. Он вбежал в дом, миновал всех людей в гостиной и побежал наверх. Он прошел мимо бабулиной двери, чтобы попасть в свою комнату. Он остановился. Её комната не изменилась. Кровать из красного дерева и комод в тон. Кедровый сундук с припасами и наполовину сгоревшая банка с травами от астмы. Он все ещё чувствовал её запах. Внизу на кухне мерцало зеркало памяти, похожее на то, которое она когда-то зажигала. Если она мертва, почему он все ещё чувствует здесь её запах? Почему здесь все ещё горит свет?
Он вбежал в свою комнату и захлопнул дверь.
Малышка-сестренка проснулась и заплакала.
Я даже и представить не мог себе, насколько мы были неприметной, малоимущей семьей из Бронкса, вечно страдающей летом от жары и зимой – от холода. Я-то думал, что мы крутая семья. Думал, что мы уважаемые люди. Думал, что мир реально вращается вокруг нашей семьи. Нам привили такое мировоззрение. Не было ничего, что мой отец не мог бы объяснить. И даже если случалось что-то плохое, мы всегда знали, что происходит. Да, мы жили в состоянии невероятного напряжения, но я начинал понимать, что игра стоила свеч. У нас не было ни капли скромности. Мы были просто ослеплены своей самозначимостью. Ведь сами для себя мы действительно были важны. Наши жизни были важны и все происходящее с нами было важно. Нас поглощали наши мелкие ежедневные планы и обязанности. Походы в школу, на работу, по магазинам. Вечерние свидания, повторные свидания. Все это было ужасно важно. Так что, когда родителей друг за другом забрали и в следующий раз я увидел их лишь по телевизору или мельком в газете, то мне показалось, что мир наконец-то согласился с тем, в чем я всегда был уверен: да, мы – важные люди. Это признание было заслуженным. И более того, в нем не было никакого сюрприза.
В то же время то место, где мы жили, всегда казалось мне воплощением безвестности. В нью-йоркском Бронксе таких сдвоенных многоквартирников было полным-полно в каждом городском квартале. Эти шести-семиэтажные дома тянутся вдоль улиц на многие километры. Рядом с их подъездами, на террасах и во дворах вырастали дети. Как и в темных вестибюлях с кафельными полами, а, возможно, с латунной дверью лифта и поддельным старинным английским стулом. Квартал за кварталом. Километры многоквартирников с их коридорами, пропитанными запахами готовки, и целым арсеналом мусорных баков у бордюра. С высоты нашего деревянного домишки на Уикс-авеню я мог видеть вокруг амфитеатра школьного двора ряды многоквартирных домов. За пределами моего поля зрения я знал, что есть ещё другие холмы Бронкса с кучей многоквартирных домов, перемежающихся каждые пятнадцать-двадцать кварталов с пурпурным замком такой же школы как моя. Это было для меня своего рода утешением, поскольку наша уязвимость в этом необычном гниющем деревянном доме на краю этой школьной улицы была тогда не так велика. Мы были достаточно отличными от других, чтобы страдать от безвестности архитектуры Бронкса. Но окруженные ею, мы были защищены от худших вещей – ураганов, метеоритных дождей, нашествий муравьев, небесный потопов – ничто в этом уголке мира не стоило такой энергии, такого разрушения. Я нашел этому объяснение. Жители Бронкса и так побеждены. Так зачем же беспокоиться об их уничтожении? Зачем им беспокоиться о нас, живущих среди них с предательски-живым румянцем на наших щеках и искоркой – в глазах. Моя мать освещала фасады этих домов светом своей личности. Когда мы проходили мимо них, они светились от её отвращения. Сжимая мою руку и толкая детскую коляску сестренки, она спешила мимо нагроможденных склепов тех домов, на которые она смотрела с ненавистью и страхом – так, будто если бы мы шли недостаточно быстро, то смогли бы заразиться жизнью, протекающей внутри них. Мама Рошель испытывала глубокую неприязнь к обычным людям. Её жизнь заключалась в том, чтобы изо всех сил стараться отличаться от соседей. Может быть, поэтому мы жили именно в этом месте. Кто вообще выбирает себе дом – жена или муж? Перед нашим фасадом не было никакого многоквартирника, только небо над школьным двором. Все соседи жили лишь по бокам от нас, так что, если уж на то пошло, то наша улица была полунаселенной, где жили полусоседи с фасадами как у нас, видеть которых нам не было нужды. Я знал мало кого из них. Моих родителей знали все они, но друзьями им не был никто. Возможно, отчасти это было связано со стыдом за бабулю, которая выскакивала из дому в самые неподходящие моменты дня и ночи с её растрепанными волосами и идиш-руганью, хотя я не уверен. Моего отца это публичное зрелище не слишком беспокоило. Я помню, как он однажды рассмеялся, когда бабуля, проходя мимо витрины его лавки на 174-й улице, погрозила ему кулаком, даром что там был ещё и покупатель. Впрочем, в те дни сразу после войны, люди ещё не забыли, что такое безутешное горе. На улицах тогда было гораздо больше инвалидов, чем нынче. Я помню одного парня по имени Игги, который был макроцефалом и болтался на улице вместе с детьми, идущим за ним, и улыбался под тяжестью своей головы. Его считали гением математики, но никто не знал его возраста. Говорили, что он старше, чем выглядел.
Дело в том, что папа Пол и мама Рошель не заводили друзей произвольно. Друзьями не становятся просто потому, что вы – соседи. Мои родители сближались только с «интересными людьми». Это была мамина фраза. У них было знаком уважения сказать о ком-то, что он – интересная персона. Вот стоматолог был интересен. Меховщик, кассир метро, скрипач, учитель, инспектор собеса – эти были им интересны. Они не были обречены на существование в убогих многоквартирниках. Не связаны были по рукам и ногам нищенской зарплатой. Не вынуждены были терпеть рабство. Их разумы были свободны. У них были свои идеи. Они встречались, дискутировали и жертвовали деньги на светлое будущее. Все вместе они как стая сладкоголосых птиц были прекрасны друг для друга, кружили друг вокруг друга, демонстрируя оперение своего вида, распевая ключевые фразы этой очень красноречивой расы птиц, которые были чем-то вроде ритуальной мудрости их предков и которыми они подогревали друг друга:
«О да, Господи! О да, милосердный Господи!»
И черт знает какую ещё чушь в духе Дэвида Копперфилда.
Так значит, попечители Университета штата Огайо были правы в 1956 году, когда уволили преподавателя английского языка за то, что он на первом курсе задал мне читать книгу Сэлинджера «Ловец во ржи». Они-то знали, что нет особой разницы между Че Геварой и пацаном, решившим по приколу пукнуть в церкви. Они уже тогда знали, что герой этой книги, Холден Коулфилд, учредит «СДО».
Я родился в Вашингтоне, округ Колумбия, но предыдущего нашего дома перед домом на Уикс-авеню в Бронксе не помню. Мы переехали туда то ли в 1945 году, когда мне было четыре года то ли в 1944-м, когда мне было пять. Мои воспоминания о войне: Несколько консервных банок, расплющенных для «акции по сбору металлолома». Помню идею о том, что свиной жир можно превратить в пули и старика в белом шлеме, который был инспектором воздушной тревоги. Помню «Морских пчел». Помню толстые стрелы с изогнутыми черенками, отпечатанные на картах в газетах и журналах. Помню «Четыре свободы». Я помню, как выглядели продовольственные талоны и наклейки A, B или C на окнах автомобилей. Я помню «В семьдесят шестом небо было красным», «Бомбы рвались над головой», и «Старый король Георг не мог спать в своей постели», и «В это грозовое утро – родился старый дядя Сэм». Помню, как президент Рузвельт ехал по Гранд-Конкорсу в открытой машине без шляпы, хотя день был прохладным, как он посмотрел прямо на меня из толпы и мы помахали друг другу. Помню, как хор Красной Армии пел «Полюшко-поле», мужественную гипнотическую песню под топот лошадиных копыт. Помню, как изучал фотографию этого хора на обложке виниловой пластинки на 78 оборотов в минуту – улыбающихся, глубокоголосых солдат доблестного союзника. Помню, как лошади появлялись издали всё смелее и смелее в нарастающем крещендо боевого братства, поражая моё сердце своим благородным аллюром. Помню, как стоял на веранде нашего дома на Уикс-авеню. Был тёплый день и я ободрал коленку о тротуар. Мама вышла ко мне и сообщила, что на Японию сбросили атомную бомбу. Я посмотрел на небо над школьным двором, но небо было ясным. Я вслушивался, пытаясь услышать грохот бомбы, но небо было тихим.
