Дэниел ждал, что мать с отцом заметят его и окликнут. Рукава отца были закатаны, а мать стояла в чулочных носках. Они повернулись и вошли обратно в дом, его рука на её плече.

Дэниел залез на школьную ограду так высоко, как только смог, хоть она была не очень-то высокой – даже ниже той высоты, до которой он мог допрыгнуть от земли. Ограда была из сетки-рабицы с ромбовидными дырками, в которые следовало вставить носки своей обуви – он хорошо знал этот приём, но пока не мог исполнить его. Повиснув на ограде, он посмотрел обратно на другую сторону улицы. У них был необычный дом – единственный на всей улице, который не примыкал к другому. С одной стороны стоял многоквартирник, а с другой – ряд частных домов. Все остальные дома были кирпичными, но их был облицован тёмно-зелёным асфальтовым сайдингом с текстурой в виде прямоугольников, чтобы смотреться кирпичным, хотя это никого не обманывало. Его можно было отковыривать так, что куски отваливались как у линолеума и на углах дома он закруглялся.

Иногда его тревожило то, как ветер мог пронестись по холму над школьным двором прямо у его дома, а во время шторма даже намочить внутреннюю стену возле входной двери. Небо здесь не защищало, оно было слишком открытым. Возникало чувство незащищённости, чувство уязвимости перед небом, обволакивающим плечи и затылок.

Ведь если твой дом не давал никакой защиты, это поистине ужасно. Впрочем теперь, после смерти бабули, в доме будет получше. Она не будет хватать его за шею, чтобы всучивать ему свои медяки. Она не будет, испытывая свои приступы, костерить его. Ему не нужно будет гадать, полюбит ли она его сегодня или возненавидит. У маленькой сестренки теперь будет своя комната, а у него – своя. Не будет больше этой умирающей сумасшедшей старой бабки, которую он видел голой в день её смерти. Она была очень белой, её волосы были расчёсаны на подушке и она не выглядела старухой. Просто лежала на кровати нагая, пока доктор слушал ей сердце. Он наблюдал это всего секунду, проходя мимо её двери в свою комнату. Эту её белизну.

Он подумал об Уильямсе. Перейдя улицу и обойдя свой дом сбоку по дворовой дорожке, он подшел к боковой двери входа в подвал, где жил Уильямс. Он храбрился, но вообще-то надеялся, что Уильямс там нет. Когда он открыл дверь, его глаза не сразу привыкли к темноте, а к тому моменту, когда он разглядел Уильямса, сам дворник уже смотрел на него. И этим голосом, таящим убийство и беду, таким глубоким, что он звучал как песня, Уильямс спросил: – Чего тебе?

В подвале пахло пеплом, пылью, мусором и зелёной отравой для мышей и тараканов, рассыпанной по углам. А ещё был запах самого Уильямса, который заполнял собой подвал словно его климат и который пугал Дэниела – подавляющий запах гари, доказывающий то, что в этом подвале царствал Уильямс, что, несмотря на то, что семья Дэниела жила в доме, но подвал принадлежал ему, Уильямсу. Это был запах его неутолимой ярости.

Меня завораживало всё, что он делал. Он мог починить всё. Я не знал, стар он был или молод. Я не мог определить. Он был очень рослый и сильный, но его косматые волосы были седыми. Будучи мощным, он ходил медленно и тяжело. Всё, что он делал, было монументальным. Он бросал уголь лопатой – я помню, как он это делал. Кажется, это было летом. Под комбинезоном у него не было рубахи. Угольный самосвал с цепным приводом подъезжал задом к бордюру тротуара перед домом, после чего водитель, оставляя мотор включенным, чтобы привести в движение опрокидывающийся кузов, залезал на его задний борт и сидел на нем верхом, по мере того, как тот всё более опасно наклонялся. Затем он дергал рычаг и уголь с ужасающим грохотом высыпался на тротуар, где его ждал Уильямс с лопатой, который начинал свою работу, когда самосвал ещё не уехал, и продолжал её ещё очень долго после того, как самосвал уехал, уменьшая эту гигантскую гору угля лопата за лопатой, перекидывая уголь из кучи в свою тачку. Когда тачка наполнялась, он втыкал лопату в угольную кучу и тащил свою тачку по дворовой дорожке в своей медлительной, мученической, исполиноподобной манере. А через несколько минут возвращал её пустой и снова брался за лопату. Скрежет и грохот – вот какими были эти звуки. Скрежет металла лопаты по тротуару, мгновение тишины при полете угля по воздуху, а затем грохот угля, упавшего в тачку. При чем Уильямс всегда почему-то зачерпывал уголь не сверху кучи, а снизу. Этот подход озадачивал ребёнка не меньше, чем перенос пламени от огарка одной свечи к верхушке другой.

– Моя бабуля умерла, – сказал Дэниел, стоя у двери. Уильямс поднялся со своей койки, такой невероятно огромный, что ему пришлось чуть пригнуться, чтобы не удариться головой о трубы, идущие под потолком. Он тяжело побрел к Дэниелу и тот напрягся, чтобы кинуться наутек. Но Уильямс схватил два пустых мусорных бака у двери и отнёс их в темноту подвала к угольному ящику. Затем он вернулся и взял ещё два бака, подняв их за края, словно они весили не больше бумажных стаканчиков. Когда Уильямс заботился о мусорных баках, они грохотали словно гром в грозу. В своей комнате выше этажом Дэниел временами слышал грохот этих баков у себя под ногами так, словно некий подземный ураган вот-вот вырвет фундамент дома из земли. Сейчас же он просто закрыл уши руками.

Уильямс спал на своей койке без простыней. Рядом с его кроватью стоял перевернутый ящик из-под апельсинов, а на нём – старый деревянный радиоприёмник в форме дужки, подаренный ему отцом Дэниела. Приёмник был подключен к проводу потолочной лампы, которая вечно горела. В этом ящике хранилась вся одежда Уильямса, кроме его костюма, висящего на вешалке, подвешенной на потолочной трубе. Также Дэниел увидел бутылку виски, из которой Уильямс отхлебывал виски и пьянел. Глянув на свою бутылку, он закрыл уши руками и вошёл в транс, после чего сел на койку и снова охлебнул из своей бутылки.

– Из этого побега она уже не вернётся, – уставившись в пол, сказал Уильямс. – На этот раз она реально сбежала.

– Она ведь была безумна, – отважился заявить Дэниел.

Уильямс зыркнул на него своими красными, смертоносными глазами, – Но не так безумна как некоторые. – Дэниел понял, что речь о его родителях. Теперь он услышал звуки шагов и бухтения гостей выше этажом. – Она свихнулась на своей набожности, – сказал Уильямс. – Никто не верил в бога так, как она. Никто. – Он вытащил из-за уха бычок и прикурил его от кухонной спички, чиркнув её о ноготь большого пальца. Он делал все это с огромной тщательностью.

– Ты ничего не смыслишь, – сказал Уильямс. Он глянул на пол между своих больших, широко расставленных ступней. – Разве это не безумие, что она прожила меньше меня. Знаешь, сколько раз она пыталась сбежать? Иногда это ограничивалось лишь тем, что она просто стояла в этой самой двери, – продолжал Уильямс, указывая прямо на Дэниела. – Они рыщут за ней по кварталам, а она стоит вот здесь, прямо на твоем месте. – Он стал смеяться и его продолжительный басистый смех чередовался с долгими паузами и медленными переходами с одного звука на другой. – А иногда она подметала тут у меня. Брала метлу и сметала пыль, – продолжал Уильямс. – А иной раз даже приносила мне стакан чаю.

Да, Дэниел это видел: бабуля пила чай из стаканов. Она сама кипятила себе воду, чтобы никто не мог её отравить. Стакан, старый памятный стакан, каких было множество, стоящий на блюдце. Она пальцами разламывала кубик сахара (у неё были сильные пальцы – ему это было не под силу), клала одну его половинку себе в рот и отхлебывала чай, процеживая его через сахар. Иногда на дно стакана с чаем она опускала желе и размешивала его. Когда она отхебывала горячий чай, её бледно-голубые глаза прищуривались. В такие моменты если она замечала, что он наблюдает за ней, она начинала рассматривать его с точно таким же любопытством, столь же проницательным пытливо-оценивающим взглядом, ничуть не обезумевшая ни от гнева, ни от любви. Просто отвечала ему взглядом.

– Ты ещё слишком глуп, – сказал Уильямс.

– Нет!

– Боялся эту бедную еврейскую бабку.